— Ева, — ойкнула Люся, — идёт эта, которую ты выгнала, и милиционеры.

— Выгнала? — я оглянулась. — Ты нормальная? Когда я её выгнала?

— Ну, то есть… — залепетала Люся, но я её уже не слушала.

Выдвинулась вперёд и пошла навстречу правоохранительным органам, желая быстрее поставить точку в разговоре.

Первый мент был похож на бодибилдера, только что покинувшего тренажёрный зал, где он в течение последнего часа усиленно тягал железо, не переодевшись во что-нибудь спортивное, а прямо в форме, поэтому на рубашке проступили мокрые пятна от пота. Фуражку он держал в правой руке, а в левой — платок, которым усиленно протирал лицо. На погонах имелось три лычки, что мне сразу сообщило: передо мной типичный лентяй. Один из тех, кто работать на заводе отказался и пошёл в органы, чтобы изо всей своей дурацкой мочи помогать разваливать Советское государство.

Продавщица свои пирожки где-то потеряла, но зато отсутствие груза помогало ей семенить рядом с ментом и энергично размахивать руками, что-то втирая ему на невнятном диалекте про дружину и нечто происходящее не за баром.

Однако, вспомнив николаевских гаишников, мне почему-то сразу пришло в голову, что прошлый перевод с этого языка я осуществила не совсем корректно, и, вероятнее всего, эти слова не имели ничего общего ни с половцами, ни с посиделками в баре. Ну, хотя бы потому, что бара в вагонах точно не могло быть, тем более в хвосте поезда. Последним шёл младший сержант. Он был на голову ниже не то что своего напарника, но даже дамочки. Нечто выше карлика, но ниже высокой барной табуретки. Как некая пародия на всю украинскую милицию.

Точно украинской, ведь в данный момент мы находились на территории будущего незалежного государства.

Я остановилась напротив четвёртого купе, решив встретить их именно на этом участке. Облокотилась на поручни и стала ждать ярого нападения.

Продавщица мазнула по мне взглядом, словно силясь вспомнить, где она меня видела, и продолжила говорить менту на своём тарабарском языке:

— Загалом розберися, Мишко. Забрали й тазик та пиріжки на шість карбованців та тридцять копійок, а платити відмовилися. (1)

Из-за того, что мы двигались навстречу друг другу, а проход едва позволял разминуться, дамочка пропустила обоих ментов вперёд, а сама устроилась в кильватер. Они пронеслись мимо нас как метеоры и исчезли в тамбуре вагона.

Однако, хоть я и никогда не слышала ранее этот диалект, некоторые слова оказались более-менее знакомы, и я сделала вывод, что к нам эта группа не имела никакого отношения. Да и было бы странно жаловаться ментам на то, что у них пирожки не покупают. А вот то, что тазик отобрали и не заплатили, это можно было расценивать как мелкое хулиганство, хотя и под вопросом: такое ли уж мелкое?

Меня за тринадцать копеек в Кишинёве под расстрельную статью едва не подвели, а тут целых шесть карбованцев! Вай-вай-вай. Попали мужики по пьянке.

Люся, да и все остальные, пока процессия двигалась мимо нас, даже дышать перестали, ожидая чуть ли не расправу над собой, а теперь с шумом втянули воздух.

— Всё? — спросила я. — Успокоились?

Они дружно закивали, оглядываясь, словно ожидая, что громила-мент сейчас вернётся.

Я махнула рукой и двинулась по проходу.

Когда проходила мимо предпоследнего купе, двери отъехали в сторону, и на пороге показался симпатичный паренёк. Я его ещё на перроне срисовала, но не потому, что чувак выглядел вполне милым мальчиком, а из-за его дурацкого портфеля, который он крепко держал в одной руке, а в другой у него было четыре билета. И при этом объяснял проводнице, что он, хоть и едет один, но купе выкуплено полностью, и ему будет несказанно досадно, если вдруг кого-нибудь вздумают подсадить.

Портфель для СССР не был дурацким, это я со своей колокольни так его окрестила, потому как даже представить не смогла хоть кого-то из своих знакомых с такой катавасией. Он был рыжего цвета, застёгнутый двумя зелёными ремнями с синими пряжками. Худшего варианта я и представить не смогла.

Я уже успела обратить внимание на странный дизайнерский ход раскраски подъездов: когда снизу закрашено в синий или зелёный едкий цвет, а сверху побелка. Осталось впечатление, что именно для того, чтобы вандалам было легче граффити выцарапывать.

На окраине Москвы в старых хрущёвках этот цвет так и сохранился до двадцать первого века, и мне кто-то однажды пытался втереть, что это была не попытка сэкономить дефицитную краску нормальных расцветок, а исключительно для оборонительных целей на случай войны. Не убедил, потому как беседки и скамейки в парках были выкрашены тем же цветом — тоже для обороны? И застёжки на портфеле туда же?

К тому же на одной застёжке синий цвет отслоился, и выглядел портфель скособоченным.

Парень замер на пороге и при этом вздрогнул, словно от испуга, но, разглядев, кто двигается по проходу, почти мгновенно успокоился, и его лицо приняло дружелюбное выражение.

И всё было бы ничего, вот только вагон, в котором мы сейчас с ним столкнулись, был восьмым или девятым, а когда я шла по перрону, парень садился во второй вагон с головы поезда.

Купе прекрасно просматривалось, и, кроме единственного пассажира, внутри больше никого не было.

Мелькнуло в голове: зачем ему восемь билетов на один поезд? Но, учитывая, что никакой адекватный ответ на этот вопрос в голову не пришёл, я шагнула дальше. В конце концов, как говорил один персонаж: «У каждого свои недостатки».

Следующим вагоном была наша цель. Людей, решивших поужинать в этот вечер, хоть и было предостаточно, но несколько столиков оказались свободными, и мы моментально оккупировали два.

Пока рассаживались, в вагоне словно всё замерло. Женского полу в ресторане явно не хватало, а тут такой цветник нарисовался. Мы, хоть и были мелкими, но получили свою долю восхищения. На трёх комсомольцев, нас сопровождавших, никто внимания не обратил, словно они и вовсе отсутствовали.

Шикарный вагон-ресторан попался нам. Ездила я на поездах и скорых, и обычных, и в вагон-ресторан захаживала. Правда, в будущем назвать его рестораном язык не повернётся. Сплошная закусочная, и обшарпанные столы, но, возможно, это мне так не свезло, а на других поездах и было получше.

Сейчас же на столиках были чистые скатерти, именно чистые и даже без пятен. Словно их после каждого клиента меняли.

Солонки на блестящих встроенных кронштейнах с выгравированной символикой «МПС», даже при качке сидели там как литые. Салфеточницы, хлебница, уже наполненная нарезанными кусками. На отдельной небольшой скатёрке — ложки, вилки и ножи. Вазочка с искусственными цветами и главный атрибут — самовар. Правда, как выяснилось, самовар почти для красоты. В нём была простая питьевая вода, мало ли кому что захочется. На окнах — голубенькие занавески, и будь на улице день, можно было бы представить себя в кинотеатре. На стенах между окнами висели самые различные репродукции, а девушки-официантки весело улыбались клиентам, шныряли между столиками вполне оперативно, записывая заказы.

Скамейки длинные, мягкие, как полки в купе, только со спинками. Я, Люся, Инга и Галя расположились вчетвером, а вот остальным пришлось потесниться, но, благо, ребята и девчонки толстыми не были.

Очередь до на ещё не добралась и я краем уха прислушивалась к разговорам, одновременно разглядывая меню, которых по две штуки лежало на каждом столике.

«Тысячу рубликов прихватить с собой!» — я, конечно, лиханула. Тут полтинника за глаза было, даже если бы пришла половина группы. Но, увы, в ценовой политике СССР я всё никак не могла разобраться.

Самым дорогим были «Цыплята табака» — по два рубля за порцию. Остальное варьировалось около рубля: пюре с котлетами, оливье, селёдка под шубой, винегрет. Это из лучшего, что можно было заказать вечером на ужин. Но имелось три вида первого блюда и пять второго. Компоты, вода и, разумеется, спиртное: целая страница!

Четверо мужчин, лет под сорок, солидные, в костюмах, но без галстуков, заказали по салату, по порции второго и попросили бутылочку водочки. Официантка ответила, что водочки нет, и предложила хороший армянский коньяк за пятнадцать рублей. А потом назвала его.

Меня аж передёрнуло. Я его, десятилетней выдержки, в 22-м году в фирменном магазине за сто восемь тысяч приобретала, а тут в ресторане — за паршивую пятнашку. Где справедливость, спрашивается? Он в СССР в магазине что, пять рублей стоил?

У меня рот мгновенно наполнился слюной со знакомым дурманом.

Наконец одна официантка обратила на нас внимание и, тоже проигнорировав мальчишек, спросила:

— Ну что, девочки, определились? Только без спиртного. Вижу, ни кому из вас ещё восемнадцати нет.

Произнесла она свою речь весело и громко, а потом каким-то шестым чувством, угадав во мне нечто большее, чем малолетку, наклонилась и прошептала:

— Пиво, коньяк, водочку — только на вынос, — и подмигнула, как подружке.

Захотелось поинтересоваться: от меня что, за версту пахло собакой Павлова, или я слюну выделила, и официантка по запаху её распознала?

Все дружно заказали пюре с котлетой и компот, но картошку я не хотела, хотя от котлеты отказываться не собиралась.

— Двойное оливье и котлету, — сказала я и добавила, — и можно в одну тарелку.

Официантка взмахнула ресничками и сообщила:

— Котлета с пюре.

Видимо, ценник был заложен на блюдо, и по отдельности им торговать не приходилось.

— Да хоть гречка, — ответила я, — её можете оставить себе. Мне оливье две порции в одну тарелку и туда же добавьте котлету.

Она размышляла секунд десять, но всё-таки, сообразив, что от неё требуется, кивнула с серьёзным видом и сказала:

— Сделаем.

На удивление, парни хоть и поглядывали в нашу сторону, но никто не приставал и не предлагал перебраться к ним за столик, учитывая, что мы скучали минут десять, пока принесли пюре с котлетами. Я как-то была уверена, что смешать две тарелки оливье и добавить туда котлету будет быстрее, но нет, меня попросили подождать ещё пять минут. Создалось впечатление, что его начали готовить только после того, как я сделала заказ.

К сожалению, поужинать у меня не вышло. Приготовили, официантка принесла и даже пожелала приятного аппетита, но в этот момент мои глаза упёрлись в тот самый скособоченный портфель рыжего цвета с зелёными ремнями и одной синей застёжкой.

Мальчик с милой мордашкой опять перемещался из одного вагона в другой.

Говорили мне, что любопытство сгубило кошку, а я всё не верила.

— Люся, — я выудила из кармана сто рублей и протянула подружке, — возьми на всякий случай.

— А ты куда? — забеспокоилась она.

— Схожу, припудрю носик.

— Куда?

— Люся, блин, непонятливая, сейчас вернусь, надо мне.

Следующий вагон был тоже купейным, и через стекло двери я успела увидеть, что незнакомец находился около титана и сворачивал в тамбур.

Пронеслась я по проходу так быстро, что, оказавшись на сцепке, успела увидеть, как дверь в следующий вагон закрылась.

Зачем я пошла за ним, сама не понимала, учитывая, что прекрасно знала, где закончится его маршрут. Во втором вагоне он зайдёт в своё купе, и я, как дура, поплетусь назад. Ребята к тому времени успеют всё схомячить и свалят из ресторана, а я останусь без своей оливьешки — голодная и злая.

А если ещё и ресторан успеет закрыться, то до следующей станции придётся зависнуть на чужой территории.

Однако всё произошло совершенно по другому сценарию.

Я двигалась за ним на расстоянии шагов в десять, поэтому, когда снова оказалась на сцепке и увидела закрытую дверь в следующий вагон, замерла.

Стоя между вагонами, я, разумеется, не могла слышать, что происходило в тамбуре, а стекло было так замызгано, что просматривался лишь небольшой участок.

Мелькнула мысль, что парнишка просто остановился закурить, и я беспечно распахнула дверь.

Кто-то резво перехватил меня сзади за шею и потащил назад. Ещё один участник толкнул двери, через которые я прошла, захлопывая их. В тамбуре был полумрак, но даже при таком слабом освещении я разглядела в его руках нож, лезвие которого по необъяснимой причине выглядело красным.

Третий стоял у открытых дверей выхода на перрон, вот только перрон в данный момент отсутствовал: поезд мчался вперёд, и в темноте были видны лишь деревья, проносящиеся мимо с необычайной быстротой. Но самое неприятное — у него в руках был тот самый рыжий портфель, за которым я потопала как последняя идиотка.

А вот хозяина портфеля не было, а открытые двери ясно показывали, каким образом он покинул тамбур.

Почему-то сразу вспомнился фильм «Рождённая революцией», восьмая серия, когда жена Кондратьева, вот так же ведомая нездоровым любопытством, сунулась в тамбур и, получив нож в спину, вылетела из поезда.

Появилось мимолётное облегчение, что тот, который стоит сзади, в руках ножа не имеет, так как крепко прижал меня к себе. Одной рукой зарыл рот — я не могла даже пикнуть, а второй обхватил чуть выше талии. Да что там пикнуть — голова оказалась словно в тисках.

Кто-то сказал:

— Давай быстрее, валим отсюда.

— Ага, — ответил парень с ножом и шагнул вперёд.

примечание:

1. «В общем разберись, Миша. Забрали и тазик и пирожки на шесть рублей и тридцать копеек, а платить отказались».