Между тем в Венгрии разгоралось противостояние между сторонниками короля Ладисласа Постума и кланом Хуньяди. Новый монарх был сыном австрийского герцога и короля Германии, Чехии и Венгрии Альбрехта II и Елизаветы (Эржебет) Люксембургской, дочери императора Сигизмунда. Прозвище Постум (по латыни «посмертный») он получил потому, что родился спустя четыре месяца после того, как его отец скончался.

В марте 1457 года старший сын великого Яноша (тот самый, который полугодом ранее писал брашовянам письмо, осуждавшее Дракулу) был казнен по приказу короля. Чудом избежал этой же участи его младший брат Матьяш. Но не прошло и года уже после этих драматичных событий, как внезапно скончался сам молодой король (ему не было и 18 лет), а новым монархом Венгрии был избран знатью тот самый, еще недавно еле спасшийся Матьяш.

В это время разгоралась борьба за Сербию. После смерти Георгия Бранковича знать разделилась на две партии – протурецкую и провенгерскую. В ситуацию, разумеется, вмешался султан со своим войском, который довольно быстро взял под контроль земли, еще недавно сохранявшие призрачную суверенность под именем деспотат Сербия.

Анонимная хроника, которую написал некий не оставивший своего имени венецианец в 1458 году, рассказывает о том, что произошло на границах Валахии, пока султан решал вопросы на Балканах: «В это время, прежде чем уехать из Адрианополя в Морею, Великий Господин отправил Махмуда-пашу, своего первого сановника, с 30 000 турок, чтобы он охранял проход через Дунай и помешал венграм пересечь его и разграбить страну. Махмуд-паша, оказавшись там и получив необходимые данные, решил пройти через Венгрию и зайти на земли Валахии, которая все еще платила дань Турции. Еще до восхода солнца он оказался у крепости, захватил ее и разграбил, угнал 5000 христиан. По возвращении через Дунай паша взял с собой половину людей, вторая часть ждала их. Волей Господа там оказался Дракула, а с ним войско в 5000 венгерцев и валахов. Осознав, что произошло, он погнался за ними и настиг чуть свет, так что из 18 000 турок меньше 8 000 удалось бежать, а все остальные были утоплены или расчленены, все угнанные люди были возвращены. Махмуд-паша, опасаясь венгерской армии, бежал в Софию. Тотчас же он направил посланника к султану, предупредив его, что пришли венгры с огромной армией. Новость облетела всю страну, людей обуял страх: счастливым считался тот, кому удалось уйти в Анатолию. Когда султан, который еще утром был в Морее, а к вечеру успел захватить Коринф, узнал эту новость, то спешно бросил все и вернулся в Адрианополь.

Я в то время был в Константинополе: этот город и Пера были тогда опустошены турками, отправившимися потом в Анатолию. В том случае, если 10 из наших галер были бы на месте, мы могли бы вновь завоевать Перу и Константинополь. Но грехи наши не позволили достичь такой славы для христиан».

После всего происшедшего Матьяш Корвин отправил своего посла к Дракуле – надо было понять, как строить с ним дальше отношения, что он собирается предпринять после того, как нанес такое серьезное поражение туркам.

Федор Курицын, который через двадцать четыре года был послом при дворе того же Матьяша Корвина, так рассказывал о том, как встретил посла Дракула: «Пришел однажды к Дракуле посол от венгерского короля Матьяша, знатный боярин, родом поляк. И повелел Дракула сесть с ним обедать среди трупов. И лежал перед Дракулой толстый и длинный кол, весь позолоченный, и спросил Дракула посла: “Скажи мне, для чего я приготовил такой кол?” Испугался посол тот немало и сказал: “Думается мне, государь, что провинился перед тобой кто-либо из знатных людей и хочешь предать его смерти более почетной, чем других”. Дракула же отвечал: “Верно говоришь; вот ты – великого государя посол, посол королевский, для тебя и приготовил этот кол”. Отвечал тот: “Государь, если совершил я что-либо, достойное смерти, делай, как хочешь. Ты судья справедливый – не ты будешь в смерти моей повинен, но я сам”. Рассмеялся Дракула и сказал: “Если бы ты не так ответил, быть бы тебе на этом коле”. И воздал ему почести великие, и, одарив, отпустил со словами: “Можешь ходить ты послом от великих государей к великим государям, ибо умеешь с великими государями говорить, а другие пусть и не берутся, а сначала поучатся, как беседовать с великими государями”. Был такой обычай у Дракулы: когда приходил к нему неопытный посол от царя или от короля и не мог ответить на его коварные вопросы, то сажал он посла на кол, говоря: “Не я виноват в твоей смерти, а либо государь твой, либо ты сам. На меня же не возлагай вины. Если государь твой, зная, что неумен ты и неопытен, послал тебя ко мне, многомудрому государю, то твой государь и убил тебя; если же ты сам решился идти, неученый, то сам себя и убил”. И тогда готовил для посла высокий позолоченный кол и сажал его на кол, а государю его посылал грамоту с кем-либо, чтобы впредь не отправлял послом к многомудрому государю глупого и неученого мужа».

Тут помимо традиционного для Дракулы черного юмора мы видим какую-то запредельную гордыню – с чего бы князю какой-то, прямо скажем, совсем не великой Валахии считать себя «великим государем»?

Между тем, похоже, в тот период Дракула не планировал полностью рвать с османами, поскольку считал именно себя оскорбленным вторжением на свою территорию. А то, как он с турками расправился, – его право.

По крайней мере, мы видим, что он снова решил подвергнуть акции устрашения немецкие (саксонские, как их там тогда называли) города Трансильвании, которые всегда пользовались поддержкой венгерских королей.

Об этом в своем письме королю пишет все тот же претендент на валашский престол Дан: «Он арестовал и конфисковал все имущество торговцев из Брашова и страны Барса, которые мирно направлялись в Валахию; не удовлетворившись и этим, он схватил их и посадил на кол, всего 41 человек. Но и этого ему показалось мало: все более одержимый дьяволом, он собрал 300 мальчиков из Брашова и страны Барса, находившихся в Тырговиште и других городах Валахии, и решил, кого посадить на кол, а кого сжечь».

А после этого пришла пора для внутреннего террора. Пасхальное воскресенье 1459 года он превратил в подлинно сатанинскую оргию мучительства и смерти.

Снова обратимся к немецкой «История воеводы Дракулы» 1463 года: «Он созвал всех вельмож и всю знать страны в свой дом. Когда пир закончился, он обратился к старейшему и спросил его, сколько воевод или князей, правивших в этой стране, он помнит. Тот ответил, что знал. Влад расспросил других людей, молодых и старых, скольких правителей они помнили. Один ответил, что помнит пятьдесят, другой – тридцать, двадцать, двенадцать, и не было ни одного человека, который не смог вспомнить менее семи князей. И князь всех посадил на кол. Было их около пятисот».

А в версии современника Дракулы, мейстерзингера Михаэля Бехайма, дело было так:

Стыдиться Влад призывал того, что бояре настолько привыкли предавать своих государей, меняя их на престоле, что даже не считали это чем-то предосудительным. Количество казненных, конечно, представляется современным исследователям фантастическим. Но сам факт никто под сомнение не ставит.

Интересные нюансы содержатся в валашской хронике, которая в XVII веке была переписана и переведена на румынский: «Узнав, что бояре Тырговиште заживо закопали его брата, он приказал вскрыть могилу и увидел его там, лежащего лицом к земле. В пасхальный день, когда все жители праздновали и танцевали, он схватил всех. Взрослых людей он посадил на колья вокруг города; а молодых вместе с женами, мальчиков и девочек – всех заставил работать в замке прямо в праздничных одеждах до тех пор, пока одежды не превратились в лохмотья и они не оказались голыми. Поэтому его и прозвали Цепеш».

Исследователи полагают, что в этом рассказе смешались два события. Но в обоих случаях на колы он сажал уже не врагов, не чужих, а своих подданных.

Михаэль Бехайм, который черпал информацию от бенедиктинца, бежавшего из Тырговиште, дабы не стать очередным мучеником на радость кровожадному князю, описывает беседу другого монаха, его друга, с Дракулой: «Ты, злой, хитрый безжалостный убийца, ты, жадный до преступлений, угнетатель, ты, льющий кровь тиран, мучающий бедных людей! За какие грехи наказываешь ты беременных женщин, которых сажаешь на кол? Что тебе сделали маленькие дети, у которых ты отнял жизни? Некоторым не было и трех дней от роду, другим – и трех часов, а ты пронзил их, тех, кто тебе никогда ничего не сделал, а ты, ты купаешься в крови тех, у кого ты отнял жизнь и чью чистую кровь ты пролил так безжалостно? Я поражен ненавистью твоей. За что ты мстишь им? Ответь же мне».

И Дракула, конечно, ничуть не смутился: «Скажу тебе, узнаешь ты, что, когда нужно начать новое дело, необходимо избавляться не только от веток проросших, но и от корней под землей. Если сберечь корни, то через год все вырастет снова, и придется снова обрезать. Если я оставлю детей этих, из них потом вырастают враги мои. Нет, я хочу их уничтожать, не оставлять корней, иначе они будут мстить за своих отцов».

На самом деле совершенно неубедительный аргумент. Просто уничтожить, хоть как Ирод Великий сотни младенцев в Галилее, пытаясь не дать шанса выжить страшившему его Царю Иудейскому – Христу, – это логика чудовищная, но здесь нет, по крайней мере, мучительства. Дракула лжет – для него цель и смысл его действий именно садизм.

Беглец брат Якоб поведал Бехайму, как отплатил брату Гансу за его отважное обличение Цепеш, а мейстерзингер зафиксировал это для современников и потомков: «Дракула тут же схватил монаха и собственной рукой пронзил, но не так, как других: тех он сажал на кол, а всадил кол в голову, перевернув его вверх ногами. Кол поставил перед монастырем, бедные монахи испугались за свою жизнь. Некоторые ушли оттуда, в том числе брат Якоб, который решил идти в Штирию. Пришел же он ко двору в Нойштадт к господину нашему Императору, в монастырь окрестный. А я, Михаэль Бехайм, часто приходил к брату, и рассказал он мне о деяниях, которые сотворил Влад, а я описал».

Тот же Михаэль Бехайм повествует о тех, на кого опирался в своих изуверствах Дракула. И мы тут просто видим прообраз опричнины Грозного – тот же сброд, готовый на все, полностью зависимый от милости своего господина, но в то же время трепещущий, осознающий, какому монстру служит.

«Тот, кто был способен на самое жуткое преступление, становился его личным советником; он правил, окружив себя самыми отъявленными негодяями, каких только можно было найти на всем свете; он высоко ценил их, независимо от того, откуда они пришли: из Венгрии или Сербии, от турков или Тартарии, он принимал всех. Нравы при дворе были дикие, и он сам и все его окружение были опаснейшими людьми, его правление было чудовищным, а жестокость была в моде. Слуги и придворные были неверными, лживыми и лицемерными, так что никто никому не мог доверять. У них не было ничего общего, они говорили на разных языках, это был сброд со всех стран, приехавший к нему. Поэтому нельзя говорить о нем одном, хотя и не было между ними общности. Его грехи и наслаждение не длились бы столько, если бы их не было рядом, и не случилось бы столько конфликтов, которые я описал». Бехайм прямо говорит о том, чего в упор не хотят видеть в большинстве своем современные исследователи, пытающиеся если не найти оправдание действиям Дракулы, то хотя бы их рационализировать. Но мейстерзингер называет слово, которое по ту сторону их логики – «наслаждение». Однако это не значит, что оно не требует объяснений. Напротив, именно это в истории Дракулы самое важное – вскрыть природу такого наслаждения…