Царское Село, 16/27 июня 1773
На первой станции мы встретили князя Орлова в сопровождении генерала Бауэра, который пригласил нас отобедать в Гатчино, принадлежащей ему деревне. <..> Мы приехали к нему в два часа, и, подавая мне руку, он предупредил, что я найду у него одну даму, приехавшую отобедать. Это была императрица, которая, чтобы избавить нас от затруднений первой встречи, придумала эту неожиданность. <..> Мы сели с ней и сопровождавшей ее графиней Брюс (красивой женщиной) в шестиместную берлину[49] и тронулись в путь сюда при нестерпимой жаре. В одно лье отсюда прибыл великий князь со своей свитой и несколькими господами. Это то, что меня привело в большее смущение, нежели моих дочерей. Он слез с коня, чтобы сесть в восьмиместный фаэтон[50]. В него сели великий князь и граф Панин с императрицей, мы и другие дамы. Князь очень любезен, учтив, разговорчив и вообще кажется веселым; он небольшого роста, но неслабого вида. <..>
28 [июня]. Великий князь много говорит с моими дочерьми, и я в неведении, которой из них он отдаст предпочтение. Со мной он тоже часто говорит, и меня он, по правде говоря, немного забавляет; из учтивости я часто отстраняюсь, пытаясь найти в нем другие качества. <..>
Великий князь этим утром заходил ко мне, и мы общались с глазу на глаз. Он заверил меня, что мое путешествие ему не было неприятно, и мое доверие к нему по этому случаю он воспринял с особой чувствительностью; он также добавил, что эта поездка давала ему надежду на его счастливое будущее. Потом императрица оказала мне честь прийти ко мне; она не изменила предложения великого князя. Я опять даю вам обещание, моя дорогая мама, что не останусь ослепленной высоким положением и не буду убеждать связать себя обещанием ту из моих дочерей, которая выбрана принять руку молодого государя. Некоторые находят Луизу похожей на него; есть что-то в ее глазах; многие утверждают, что Мими походит на императрицу Елизавету, чьи хорошие портреты здесь есть; это правда, форма глаз та же. <..>
29 [июня]. Выбор сделан, моя дорогая мама. Это Мими, руку которой императрица попросила у меня, специально придя ко мне в мой апартамент. Она сказала, что ее сын только хотел, чтобы решение моей дочери не было принужденным, и, когда я пошла сообщить ей это, императрица проследовала к остальным моим дочерям. Моя дочь ни словом не возразила мне; на следующий день нашего приезда сюда я заметила, что предпочтение, которое князь оказывал ей, вовсе не было ей неприятно. Я проводила ее в мою комнату на разговор с императрицей, а великий князь пришел туда с графом Паниным. Последний залился слезами от счастья, что его проект закончился удачей. Господь да благословит эту сделку, которая завершилась успешно к счастью 25 миллионов душ, к счастью князя, императрицы и моей дочери. О браке объявят только после возвращения курьера, которого я посылаю этим вечером к ландграфу… Великий князь, казалось, очень желал его скорого возвращения. Граф Панин отвел своего князя к Мими. Ее сестры нисколько ей не завидуют; я не думала, что все решится так быстро. <..>
Царское Село, 1 июля 1773
<..>
Великий князь <..> совершает частые визиты к Мими, которая наедине с ним теряет свою скованность. Весь двор кажется довольным выбором этого князя. Он хочет засвидетельствовать мне свою дружбу; у меня с ним состоялась беседа, которой я очень удовлетворена. <..>
Петергоф, 5 июля н. ст., 1773
<..>
Великий князь кажется влюбленным в свою будущую жену; это доставляет мне радость, и я надеюсь, что это правда. <..> Великий князь каждое утро приходит ко мне, затем он идет к Мими и немного после полудня удаляется. Граф Панин сопровождает его ко мне, затем час-два проводит с князем у Мими. <..>
Петергоф, 10 июля н. ст., 1773
<..>
Господин Ассебург поторопился сказать вам, моя дорогая мама, зародив надежду, что будущая великая княгиня сможет сохранить свою веру. Я это предвидела; императрица также в тот момент, когда попросила мою дочь, сообщила, что необходимо, чтобы она приняла греческую веру1. Я сказала этой государыне, что, надеюсь, не придется отрекаться, как у католиков; она меня заверила, что моя дочь, вы, моя дорогая мама, и я можем быть спокойны за этот вопрос и по поводу того, как она все это устроит, но что положение моей дочери, ее детей, которых она произведет на свет, требует, чтобы она была греческой веры. Я передала предложение императрицы моей дочери, посоветовала ей все обдумать и сделать то, что будет в ее силах, но чтобы не испытывать потом угрызений совести. Могу поклясться, что я ни единым словом не убеждала ее. Народ, сказала императрица, никогда не имел бы ни доверия, ни привязанности к ней, если бы она не приняла греческую веру. Архиепископ Платон наставляет ее; основой в ее наставлении служит изложение взглядов великого князя и реформированный катехизис[51], поскольку она не знает русского языка.
Петергоф, 12 июля н. ст. 1773
<..>
Пятничный бал был очень красивым благодаря бесконечному числу масок; семь или восемь залов галерей и комнат были наполнены ими. Я оставалась там из-за своих дочерей до часа после полуночи: бал начался около 7 вечера, ужин был в перерыве. Великий князь ужинал в моих комнатах за одним столом на шесть кувертов[52]; он упросил мою дочь снять свою маску, образовали круг вокруг них. Он не оставлял ее ни на шаг. <..>
Петергоф, 2 августа н. ст., 1773
<..>
Об обручении объявят 26-го или 27-го, обручения проходят публично и даже в часовне, и священник переменяет кольца. В этот момент императрица объявит будущую великую княгиню, ей дадут титул Ее Императорского Высочества, и в церквях о ней станут молиться. Свадьба состоится спустя шесть недель. <..>
Углубляюсь, моя дорогая обожаемая мама, в то, что вы изволили сказать мне по поводу брака моей дорогой Мими. Я ею довольна, не вижу ее пристрастия к власти, одни только знаки привязанности к императрице и желание быть угодной великому князю, но без всякой прелести или слащавости; каждый день я объясняю ей von ihrer Bestimmung[53] осчастливить бескрайнюю империю; а первые шаги для этого – каждый день своей жизни укреплять гармонию между матерью и сыном и молить о помощи Всевышнего исполнить свои обязанности, и я ставлю это во главу всего остального; она слушает меня, спрашивает <..>
Вы знаете, моя дорогая мама, причины, по которым она должна принять греческую веру: все для гарантий своего нынешнего положения и ее потомства. Если великий князь умрет молодым, дети моей дочери попадут в иностранные руки, если императрица не позаботится заранее. <..>
Царское Село, 15 августа н. ст., 1773
<..>
Великий князь вышел минуту назад; он проводит у меня каждое утро, а потом идет к Мими. Я рассказываю ему все, о чем пишу вам, чтобы быть уверенной в его любви к вам и вашей к нему, если бы вы его узнали; он заверил меня в своих чувствах к вам, потому что Мими ему уже рассказала о вас. Die Anlage ist unverbesserlich[54], пусть Господь сделает так, чтобы он никогда не доверялся тем, кто мог бы испортить эту прекрасную натуру, но в девятнадцать лет душа еще открыта и не умеет противостоять тем, кто вкрадывается в доверие под маской добродетели и подчиняет себе дух молодого человека; до сего момента он защищен от этого. <..>
Царское Село, 19 августа н. ст., 1773
<..>
Великий князь был вчера особенно весел; после ужина, по своей или не по своей воле, он провел меня до комнаты, мы пожелали ему доброй ночи; я беседовала со своими дочерьми и дамами у застекленных дверей, которые были открыты. Он прошел, не знаю откуда, вошел в мой садик и остановился на некоторое время.
Я опять пожелала ему доброй ночи. Мими и дамы остановились, моя дочь и я стоим в реверансах у дверей будуара, затем в туалетном кабинете, и вот я решила, что он ушел. Он вернулся через гардероб в то время, когда я начала раздеваться и продолжала отдавать приказания, развязывая ленту; я была в русской одежде. Все это вызвало смех; наконец попросила его уйти по-хорошему; он уже шутил в течение всего ужина с Мими; это такой пустяк, но это все свидетельство того, моя дорогая мама, что он абсолютно счастлив. <..>
Петербург, 25 августа н. ст., 1773
Предвосхищаю отправление почты, с которой посылаю ландграфу информацию об обручении. Церемониал совершен, только решение Синода сможет развести новообрученных. Завтра моя дочь получит имя Натальи.
Завтра вечером мы отправляемся спать в Летний дворец, где в пятницу состоится обручение, а после ужина возвращаемся в Зимний дворец. Бал состоится между 6 и 9 часами вечера, все в придворном платье, которое совсем не радует моих дочерей.
Великий князь вчера прибыл с нами к господину Бецкому, у которого мы ужинали и осматривали дом, вмещающий много того, что стоит быть увиденным, особенно отливки и мраморы, копии с антиков. У него их три тысячи, и он считает, что больше не существует такой полной коллекции. <..>
29 [августа]. Вчера вечером меня прервали. Позавчера был день обручения. Собрались к 11 часам. Императрица была в русском одеянии из золотой парчи, мантии, убранной горностаем, и с малой короной на голове, шесть камергеров несли шлейф ее мантии, затем шли великий князь и моя дочь, после них все следовали друг за другом. Легко представить роскошь всех присутствовавших. Петербургский архиепископ сам подал обручаемым кольца, затем забрал их и поднес императрице, которая переменила их и с волнением вернула обратно; в момент обмена выстрелила пушка, затем еще раз во время исполнения Те Deum[55]. Церемония закончилась, и богослужение совершено, как здесь бывает в дни праздников; все вернулись в свои апартаменты, а мы в апартаменты императрицы; затем обедали она и обрученные – в тронном зале, мои дочери и я – в другой комнате. На троне был приготовлен фигурный стол на сто персон2. Обрученные кушали с императрицей, знатные придворные выполняли свои функции. В 7 часов все собрались и танцевали до 10. Все переоделись, отужинали и затем пошли в сад на иллюминацию, с которой вернулись ко сну в Зимний дворец. Императрица преподнесла моей дочери бриллиантовую нить на ожерелье, два бутона на серьги, бант на платье и часы с цепью, полностью покрытые бриллиантами; золото никогда не привлекает мою дочь, хотя все подарки очень милые: ее портрет и портрет великого князя на браслетах, двенадцать булавок, орденская звезда с бриллиантами; мои дочери и я получили такие же позавчера. Великий князь послал ей очень красивый бриллиантовый букет, но моя дочь привязана к драгоценностям меньше, чем ее старшие сестры. Вчера дамы и кавалеры приходили к великой княгине целовать руку. Императрица приказала объявить ей через князя Вяземского, генерального прокурора Сената, что она выделила ей 10 тысяч рублей содержания на булавки, а великий князь послал ей шкатулку с 10 или 15 тысячами рублей. <..>
В день обручения на лице великого князя сияло удовлетворение, и нашли, что моя дочь имела тот вид, какой должна иметь. В полученном ею кольце такой же большой бриллиант, как и на одном из моих колец с обрамлением. <..>
Петербург, 2 сентября н. ст., 1773
<..>
Императрица дала моей дочери двух русских комнатных девушек и двух девушек в гардероб, из последних одна калмычка; все для того, чтобы она [великая княгиня] легче учила язык. <..>
Петербург, 5 сентября н. ст., 1773
<..>
Когда на следующий день после обручения дамы пришли целовать руку моей дочери, княгиня Барятинская, урожденная княгиня Гольштейн, также пришла согласно положению своего мужа; моя дочь протянула ей руку и обняла ее (она также обнимает и других дам); такое внимание растрогало княгиню. Потом, когда все закончилось, моя дочь рассказала мне об этом сделанном ею знаке отличия; я одобрила ее поступок и рассказала о нем великому князю и графу Панину, которые тоже очень одобряли. Но все же несколько других дам, видевших все это, были иного мнения; возможно, я повторяюсь, как и во многих других случаях3. <..>
Петербург, 9 сентября н. ст., 1773
<..>
Я зачитала великому князю то, что вы сообщили мне по поводу расстройства его желудка; он высказывает вам тысячу благодарностей, моя дорогая мама; должна сказать, что он почитает вас и дорожит вами; он полюбился бы вам, если бы вы узнали его. Императрица вчера прислала ему портрет моей дочери, написанный Стрекером (Strecker); он доставил ему наивеличайшую радость, он даже не хочет, чтобы его закончили; да, он хочет сохранить его таким, какой он есть. Может быть, я ничего не говорила вам о том, что он совсем не хотел видеть портреты до нашего приезда; он не желал настраиваться против. <..>
Петербург, 13 сентября н. ст., 1773
…Лицо Мими все то же: от середины лица до глаз у нее прыщи всех цветов, и большие, и маленькие, но они не украшают; это, однако, не мешает великому князю находить ее очаровательной. Вы полюбили бы его, я повторяю вам, моя дорогая мама. Он вас немного позабавил бы. Ни один мой зять не вызывает во мне чувства близости и расположения, каковое я испытываю к нему, он не испытывает со мной никакой скованности. <..>
Петербург, 20 сентября н. ст., 1773
<..>
Моя дочь сильно встревожила меня позавчера своей жестокой лихорадкой, но сегодня ей уже лучше; это, говорят, от переохлаждения; великий князь не покидал ее, и вчера, в день приема, он присутствовал буквально один момент и вернулся к ней, что императрица ему позволила. Позавчера он был очень тревожен, но вчера, так как все шло хорошо, ему стало очень весело. Я часто позволяю себе называть его ein Kindskopf[56]; я люблю его всем своим сердцем…
Мой сын целует вам руки; он прибыл в пятницу в 9 часов вечера <..> Великий князь сказал мне, что ему было очень приятно приобрести почти брата. <..>
Петербург, 26 сентября н. ст., 1773
<..>
Господин Ассебург решил, что с великим князем я должна быть серьезна, но это совершенно невозможно; он захотел обязать меня обещать ему вернуться на первые роды моей дочери, а затем, возможно, и на вторые; чтобы отделаться от него, я сказала да, но без обещаний. <..>
Петербург, 11 октября н. ст., 1773
<..>
Бракосочетание прошло вчера с пышностью и крайним великолепием. Моя дочь была причесана и одета статс-дамами; я со своими дочерьми пришла к е<е> в<еличеству> в 11 часов, проследовали в часовню замка и оттуда прямым шествием в Казанскую церковь. Войска стояли справа и слева двумя Mann Hoch[57]. Все балконы, все окна были заполнены нарядной публикой, за окно платили от двадцати до шестидесяти рублей; вначале проследовал отряд конной гвардии, затем маршалы и церемониймейстеры, каждый в своем экипаже; затем тайные советники по двое, после них члены совета, принцы Гольштейн4 и мой сын, камергеры и камер-юнкеры, шесть гвардейских унтер-офицеров пеших и на конях, карета императрицы на восемь персон, запряженная восемью лошадьми; она сидела в русском платье из алого атласа, полностью украшенном жемчугами, в императорской мантии с опушью из горностая и вышитыми орлами; напротив нее сидели великий князь и моя дочь, по сторонам шли шесть гайдуков[58], пажи держались снаружи кареты; князь Орлов и граф Алексей следовали во главе конных гвардейцев; затем карета, в которой находились мои дочери со мной, Ридезель и Шраутенбах следовали верхом у дверец, на карете два пажа, два гайдука у дверец и мой камер-паж верхом сразу за каретой. Гофмейстерина графиня Воронцова следовала одна, статс-дамы, Freules[59] по двое, затем три моих дамы. Было тридцать придворных карет, в каждую запряжено по шесть лошадей. Во время исполнения Те Deum сильно салютовали.
Из церкви вернулись тем же образом; площади, улицы были забиты народом. За стол сели в 4 часа, после которого императрица получала поздравления; обед проходил в пятой зале в полном составе, где трон – стол в форме подковы, императрица в центре, великий князь и его жена по краям, мой сын рядом с сестрой, я рядом с великим князем, мои дочери рядом со мной и принц Гольштейн рядом с моим сыном. Столы в залах справа и слева, через которые мы проследовали. Заздравные пили под пушечную пальбу.
Сразу после обеда собрались в галерее, и начался бал; моя дочь, отягченная платьем из серебряной парчи, целиком с вышивкой и бриллиантами, имела утомленный вид; она протанцевала всего лишь несколько менуэтов и ушла со мной в соседнюю комнату отдыхать.
В 8 часов императрица привела ее в назначенные ей комнаты, статс-дамы раздели ее, усадили на кровать; пришел великий князь в комнатном платье из серебряной парчи, как и у нее, только с тем отличием, что платье моей дочери было украшено английским кружевом, и это не казалось нелепым, как я подумала вначале. Императрица обняла их, удалилась; я тоже обняла, и все удалились; вернулась после того, как их раздели, чтобы присутствовать с новобрачными на ужине, и они ели как волки. Присутствовали граф Панин и маршал Романцов5. Я тоже поддалась соблазну. Великий князь был очень весел. Я оставила их в 10 часов с половиной. Этим вечером, как только великий князь оставил мою дочь, я прошла к ней, но нашла ее не спящей. Великий князь вернулся и кушал чай на софе ganz vertraulich[60], он усадил меня между ними, и я оставалась некоторое время с этими милыми детьми. Моя дочь решительно стала великой княгиней. Вчера императрица дала ей в подарок бриллиантовые серьги, а сегодня парюру[61] из изумрудов и бриллиантов, и великий князь парюру из рубинов и бриллиантов. <..>
[Екатерина II ландграфине]
2 [12] января 1774
<..>
Великая княгиня понемногу становится объектом придворных сплетен; на прошлой неделе повод для пересудов подали боли в сердце, которые больше не возобновлялись, но, тем не менее, доныне никак не проявляли себя, и господин супруг бережет ее как зеницу ока; ей не следовало бы танцевать, малейший признак кажется их проявлением. <..>