<..>

В первое воскресенье, 2 ноября, 1796 года императрица Екатерина в последний раз появилась публично. Казалось, она вышла, чтобы проститься со своими подданными. <..>

<..> В среду 5-го числа в 11 часов утра, когда великий князь отправился гулять, за ним с величайшей поспешностью прислали от графа Салтыкова. Великая княгиня¹ ответила, что не знает, ни где находится ее супруг, ни когда вернется домой. Вскоре, однако, великий князь прибыл, крайне взволнованный полученным от графа Салтыкова известием, что императрица почувствовала себя дурно и что граф Николай Зубов послан в Гатчину, чтобы привезти оттуда великого князя Павла, будущего императора.

Александр был подавлен этим известием. Однако только около пяти часов он получил от графа Салтыкова позволение войти в комнату умирающей императрицы. В этом утешении ему отказывалось по причинам, легко понятным каждому, кто знал характер графа Салтыкова. Действительно, много говорили о намерении императрицы передать свою корону, минуя голову сына Павла, своему внуку, великому князю Александру.

Никогда, я уверена в этом, она и не думала об этом. Но достаточно было слухов об этом, чтобы граф Салтыков счел себя вправе сделать комнату императрицы недоступной для кого бы то ни было впредь до прибытия ее законного наследника.

Но так как последний не мог замедлить приехать, Салтыков отрешился от своей строгости, и великий князь получил возможность войти к своей бабке.

Императрица без чувств лежала на полу, на матраце, огороженная ширмой. Комната была еле освещена. Екатерину окружали лишь Протасова, первая камер-фрейлина, и Алексеева, одна из первых камер-юнгфрау. Их рыдания смешивались с страшным хрипением императрицы. Это были единственные звуки, нарушавшие глубокое безмолвие…

Великий князь Александр и сопровождавшая его великая княгиня Елисавета не оставались долго перед этим зрелищем, глубоко взволновавшим их. Они отправились к великому князю Константину, помещение которого находилось поблизости. Но и там оставались лишь несколько мгновений, так как в это время прибыл их отец, великий князь Павел.

Павел, не заходя к себе, так же как и его супруга, водворились в апартаментах императрицы. Будущий император устроился в кабинете, прилегавшем к спальне его матери, так что все те, кому он отдавал приказания, проходили, направляясь в кабинет и обратно, мимо императрицы Екатерины, еще продолжавшей дышать.

Великий князь Александр со времени прибытия своего отца не показывался своей супруге. Вдруг около трех часов утра великая княгиня увидела его входящим к ней в сопровождении великого князя Константина. Оба они были в форме гатчинских полков, состоявших под командою Павла. Вид этих мундиров, запрещенных в Петербурге, потому что императрица не желала, чтобы ее внуки брали уроки – говоря ее собственным выражением – «прусского капорализма»[104], уничтожил в сердце великой княгини последнюю надежду на сохранение жизни императрицы. Она расплакалась: ей казалось, что она готовится перейти из приятного местопребывания в какой-то смирительный дом.

Под утро все получили приказание одеться в русские костюмы. Это значило, что кончина императрицы приближается. Однако весь день прошел в мучительной и долгой агонии, и великая Екатерина ни на одно мгновение не приходила в сознание. Агония кончилась около 11 часов вечера.

Тогда великий князь Александр пришел за женою и невесткой, чтобы свести их к новому императору. Он заставил их стать на колени, чтобы поцеловать его руку. В это время императрица Мария с большою расторопностью наблюдала за одеванием усопшей и за уборкой ее комнаты. Екатерина II была положена на постель и одета в домашнее платье.

Воцарение нового императора вселило ужас во все сердца. Одаренный всем, что нужно для того, чтобы быть великим государем и одним из самых обаятельных людей своей империи, он достиг лишь того, что возбуждал страх и отдалял от себя. У Павла была пылкая душа. Вследствие невозможности действовать его характер, вспыльчивый от природы, ожесточился. Он сделался подозрителен, суров и требователен до мелочей. Он уединился, проводил при дворе не более двух или трех месяцев в зиму, а все остальное время рассеевался от скуки, снедавшей его, в Гатчине формированием батальонов, которые он дисциплинировал по прусской системе. И эту невыносимую дисциплину он ввел не только среди своих солдат, но и среди сановников своего малого двора. Опоздание на одну минуту наказывалось военным арестом.

Следствием этих странностей было то, что его избегали настолько, насколько могли. Но тогда были еще слишком счастливы, так как отделывались лишь вспышками и арестами, а теперь уже дело шло о состоянии, ссылке и даже жизни.

Первые чины двора действительно были переменены, точно по мановению волшебного жезла. Все, что в течение 34 лет делало царствование Екатерины столь славным, рухнуло, и, по-видимому, Павел был проникнут лишь одною страстью – унизить свою мать, возвышая память своего отца…

Первым действием императора было приказание совершить заупокойную службу в Невской лавре, где находилась гробница Петра III. Он присутствовал на ней со всей семьей и всем двором. Он пожелал, чтобы гроб был открыт в его присутствии. В нем нашли лишь несколько костей, тем не менее он потребовал, чтобы каждый поцеловал их. Затем он приказал приготовить для этого праха великолепные похороны, и среди всевозможных церемоний, религиозных и военных, которые он мог только придумать, он велел перенести гроб во дворец, а сам пешком следовал за ним.

За две недели до этого я была назначена на дежурство к телу моей государыни. Его перенесли в Тронную залу. Я пришла туда и села у стены. В трех шагах от меня, облокотившись на камин, стоял камердинер Екатерины II, отчаяние которого несколько облегчило меня.

Все было обтянуто черным: потолок, стены, пол. Блестящий огонь в камине один лишь освещал эту комнату скорби. Кавалергарды, с их красными колетами[105] и серебряными касками, разместились группами, или облокотившись на свои карабины, или отдыхая на стульях.

Тяжелое молчание царило повсюду; его нарушали лишь рыдания и вздохи.

Подобное зрелище гармонировало с моим душевным настроением. В горе контрасты ужасны: они раздражают. Его горечь смягчается лишь тогда, когда встречаешь что-либо похожее на муку, которую сам испытываешь.

Неделю спустя после только что упомянутого дежурства у гроба в Тронной зале я была снова назначена на дежурство в Большой зале, в которой обыкновенно даются балы. Там был воздвигнут катафалк. Он имел форму ротонды с приподнятым куполом. Екатерина лежала в открытом гробе с золотой короной на голове. Императорская мантия покрывала ее до шеи. Вокруг горело шесть лампад; на ступенях, опершись на свое оружие, стояли кавалергарды.

<..> Тело императрицы и гроб Петра III были перенесены в крепость. После заупокойной обедни они были погребены в склепе их предшественников.

Едва был окончен погребальный обряд, как было получено приказание явиться ко двору. <..>

Когда император и императрица вышли, начались такие приседания, что император не успевал поднимать этот новый род карточных капуцинов². Я была возмущена этим, и когда пришла моя очередь, я поклонилась, как кланялась обыкновенно, а только сделала вид, что взяла руку императора. Старые дамы выбранили меня за то, что я не подражала их приседаниям…

<..> Новый император далеко не разделял отвращения своей матери к раболепству. Напротив того, он до такой степени требовал его, что вокруг него все постоянно находились настороже.

Великий князь Александр и его супруга не были более счастливы при дворе, чем мы. Задолго до рассвета великого князя можно было уже видеть в приемной императора. Часто он проводил перед этим целый час в казармах своего полка. Парад, строевые учения поглощали все его утро. Он обедал наедине с великой княгиней. Затем время после полудня уходило или на новые поездки в казармы, или на исполнение приказаний, данных ему императором.

В семь часов следовало быть в гостиной его величества и ожидать его там, хотя обыкновенно он появлялся лишь к ужину, подававшемуся в девять часов. После ужина великий князь докладывал отцу о своих военных занятиях, а великая княгиня присутствовала в это время при ночном туалете императрицы. Одним словом, это была жизнь самая стеснительная, какую только можно представить себе.

Коронование было совершено тотчас же, как только глубокий траур позволил это.

В субботу перед Вербным воскресеньем, т. е. 28 марта 1797 г., двор совершил торжественный въезд в Москву. Кортеж был громадный. Войска стояли шпалерами[106] от Петровского до дворца Безбородки. Все гвардейские полки, как это принято в подобных случаях, были приведены из Петербурга. Император и его сыновья ехали верхом, императрица и великие княгини следовали за ними в огромной карете, приспособленной к тому, чтобы вместить их всех. Кортеж остановился у Кремля, причем императорская фамилия обошла соборы и поклонилась мощам. Затем кортеж снова двинулся далее и прибыл ко дворцу Безбородки к семи часам вечера, отправившись из Петровского в полдень. Но это было лишь остановочным пунктом, и, проведя несколько дней во дворце Безбородки, двор в среду на Страстной неделе переехал в Кремль, чтобы приготовиться к церемониям коронации.

Она была совершена в день Пасхи, 5 апреля, в Успенском соборе.

Среди собора было воздвигнуто возвышение, а на этом возвышении помещался трон императора. Трон императрицы стоял сбоку, на некотором расстоянии. Справа была устроена трибуна для членов императорской фамилии. По всей церкви были сделаны уступы, предоставленные публике. Император сам короновал себя. Затем он короновал императрицу, коснувшись своей короной головы своей супруги, которой несколько мгновений спустя надели корону поменьше. Когда обедня кончилась, происходило причащение. После этого был отслужен молебен.

Вслед затем император приказал прочесть семейный акт, приготовленный по его повелению. Этот акт устанавливал порядок наследования престола. Женщины не допускались к нему, за исключением случаев прекращения мужского потомства по прямой линии. Были предусмотрены и случаи несовершеннолетия. Равным образом было определено положение великих князей и великих княгинь. По прочтении акта он был положен на алтарь…

<..> В понедельник и вторник на Святой неделе двор слушал обедни в различных кремлевских соборах. Затем, наконец, начиная со среды их величества в течение более двух недель каждое утро в большой зале дворца принимали от своих подданных поздравления. Император постоянно находил, что было слишком мало поздравлявших. Императрица, с своей стороны, повторяла, что она слышала, что после коронования императрицы Екатерины толпа целовавших ей руку была так велика, что ее рука распухла. А между тем обер-церемониймейстер Валуев ничем не пренебрегал, чтобы удовлетворить желанию их величеств. Он заставлял одних и тех же лиц являться по нескольку раз под различными предлогами, то как сенаторов, то как депутатов от дворянства, то, наконец, как членов того или другого суда.

То же самое было проделано с московскими дамами, которых Валуев заставлял являться по нескольку раз. Они сосредоточенно приближались к трону, кланялись, поднимались по ступенькам, целовали руки их величествам и уходили, чтобы вскоре снова прийти.

Потрясение, в силу которого самое кроткое царствование сменилось другим, царствованием страха, привело к высшей степени странным последствиям: когда вблизи императора не трепетали, то становились безудержно веселыми. Никогда столько не смеялись, никогда столько не шутили и никогда еще не приходилось наблюдать, чтобы смех и шутка превращались столь быстро в гримасы ужаса…

Однажды после обеда, который подавался в час пополудни, Павел гулял и услышал какой-то звон, но только не церковный. Навели справки и доложили ему, что это звонили к обеду у баронессы Строгановой. Император страшно разгневался, узнав, что баронесса Строганова обедает лишь в три часа, и, не сдержав своего гнева, послал к ней полицейского офицера с приказанием обедать впредь в час пополудни.

Заметив как-то в свите своей невестки, великой княгини Елисаветы, очень красивое женское лицо, император пожелал, чтобы тотчас же после парада в Петергофе в приказ была внесена благодарность великому князю Александру за то, что у его супруги такая красивая фрейлина.

Известно расположение императора Павла к Анне Лопухиной. Каждый день оно сопровождалось какой-нибудь новой сценической обстановкой, можно сказать, каким-нибудь новым маскарадом. Лопухина любила малиновый цвет, и тотчас же малиновый цвет был усвоен императором и всем двором. Все придворные чины явились одетыми в малиновое.

Затем как-то он приказал поместить на знамени гвардейского полка слово «Анна»: он открыл, что Анна значит «Божественная благодать»…

По-видимому, император поддавался иногда мистическому настроению. Ему рассказали, что во время его восшествия на престол часовой, стоявший у Летнего дворца, видел видение – св. Архангела Михаила, и Павел тотчас же решил построить в честь архангела дворец, который носил бы его имя. Закладка этого нового дворца происходила в присутствии императора 26 февраля 1797 года. Государь поселился в нем 1 февраля 1801 года с императрицей.

Император был так доволен, что осуществил свою мечту, что воспользовался последними днями Масленицы, чтобы ознаменовать свое переселение в замок великолепным балом. <..>