Великий князь и супруга его – императрице[73]
[Без даты]
С величайшим прискорбием пишем сии строки Вашему императорскому величеству, только что узнав о Вашем намерении взять с собой наших сыновей в предпринимаемое Вами большое путешествие. В первые минуты волнения и горести, ощущенные нами при этом известии, под влиянием слишком сильного впечатления, чтобы быть в состоянии выражаться изустно, мы прибегаем к письму, чтобы выразить Вам, государыня, все, что мы испытываем по сему случаю. Мысль быть в разлуке с Вашим императорским величеством в течение шести месяцев была уже сама по себе тяжела для нас, но долг принудил нас уважить молчание ваше, государыня, по поводу путешествия этого и скрывать горесть нашу; но известие о данных Вами приказаниях касательно приготовлений к путешествию сыновей наших довершило нашу скорбь, ибо уже одна мысль, государыня, быть в разлуке с Вами и с ними слишком тягостна для нас. Говорим по опыту, и воспоминание о том, что мы выстрадали во время подобной же разлуки[74], делает для нас невыносимою ту мысль, что мы опять находиться будем в таком же положении. Благоволите прочитать сии строки снисходительно и милостиво: обратите внимание Ваше на то умиление, с которым они писаны, обращаемся к материнскому сердцу Вашему, да будет оно судьей нашим, и тогда мы можем не опасаться более отказа. Осмеливаемся начертать Вам, государыня, картину наших страданий, опасений и беспокойств по поводу путешествия детей наших. Страдания наши будут Вам очевидны, государыня, если соблаговолите вспомнить об ужасном положении, в котором мы находились в ту минуту, когда выезжали из Царского Села в чужие края. Минута эта так ужасна, Ваше величество, что одно воспоминание о прощании нашем с Вами и с детьми нашими – тогда еще младенцами – до сих пор тяжело для нас, и мы поистине не сознаем в себе сил вынести еще подобную минуту. Опасения наши, государыня, основываются на здоровьи детей наших, нежный возраст которых возбуждает сомнения, вынесут ли они утомление долгого пути, предпринятого среди зимы, и перемену климата, тем более что у сыновей наших еще не было болезней, обыкновенно свойственных их возрасту. Беспокойство наше основывается на том, что путешествие это и сопряженные с ним развлечения могут замедлить успехи их воспитания[75]. Вот, государыня, верный и откровенный отчет о том, в каком положении сердца наши, а Ваше императорское величество слишком справедливы и милостивы, сердце у Вас слишком нежно, чтобы Вы не снизошли к мольбам отца и матери, которые после уважения и привязанности к Вам не знают более сильного чувства, как любви, связующей нас с детьми нашими.
Императрица – великому князю с супругою
[Без даты]
Любезнейшие дети мои. Мать, видя огорчение своих детей, может только советовать им умерить огорчение это, не питать черных, уныние наводящих мыслей, не поддаваться скорби расстроенного воображения, а обращаться к доводам здравого смысла, которые могут утешить подобного рода скорби и усмирить душевную тревогу. Дети ваши принадлежат вам, принадлежат мне, принадлежат государству. С самого их младенчества я вменила себе в обязанность и за удовольствие считала прилагать о них нежнейшие попечения. Вы неоднократно выражали мне изустно и письменно, что на заботливость мою о них смотрите как на истинное счастие для детей ваших и что лучшего для них ничего быть не может. Я нежно люблю их. Вот как я рассуждала: в разлуке с вами для меня будет утешением, чтобы они были близ меня, из пятерых – трое останутся при вас; неужели же мне одной, на старости лет, в течение шести месяцев быть лишенной удовольствия иметь при себе кого-нибудь из моей семьи? Что касается до здоровья сыновей ваших, я вполне убеждена, что путешествие это укрепит физические и душевные их силы. Разница в климате до самого Киева от января до апреля заключается лишь в нескольких лишних неделях весны. Успехи воспитания также не пострадают, ибо учителя будут их сопровождать. Впрочем, я глубоко тронута высказываемыми вами чувствованиями ко мне и обоих вас обнимаю от всего сердца.
Великий князь с супругою – императрице
[Без даты]
Дражайшая матушка. С живейшей благодарностью и чувствительностью мы прочли ответ Вашего императорского величества. Если мысль о разлуке огорчает нас, то в Вашей власти рассеять огорчение и заменить его иными, утешительными и приятнейшими чувствами. Мы ближе к Вам, нежели дети наши, и в этом состоит неоцененное наше счастие. Возьмите нас вместе с ними, государыня, и мы, таким образом, будем близ Вас и сыновей наших. Что касается до наших дочерей, им нужны покуда одне лишь физические попечения, присутствие же отца и матери для них еще не составляет необходимости. Мы можем обойтись без всего и путешествовать налегке, лишь бы только не быть вдали от Вас и от сыновей наших; обращаемся к Вам в увлечении сердец наших, – это, дражайшая матушка, чувства детей Ваших – Павла и Марии.
Императрица – великому князю с супругою
[Без даты]
Чистосердечно я вам должна сказать, что новое ваше предложение есть такого рода, что оно причинило бы во всем величайшее расстройство, не упоминая и о том, что меньшие ваши дети оставались бы без всякого призрения, одни они брошены.
Великий князь – императрице
10 сентября 1787 г. Гатчина
Манифест Вашего императорского величества об объявлении войны туркам только что получен мною. Приемлю смелость просить у Вас того же самого дозволения – отправиться в качестве волонтера, о котором просил в <17>83 году, во время тогдашних приготовлений к войне, и напомнить Вам о том, что тогда произошло. Цель моя и намерения должны быть Вам известны, государыня, и к сему могу только присовокупить уверения в чувствах, с коими есмь навсегда и проч.
Императрица – великому князю
10 сентября, 1787 г. С.-Петербург
Чтобы ответить, любезный сын мой, на письмо, сегодня Вами ко мне писанное, с изъявлением желания отправиться в армию волонтером, мне необходимо войти в некоторые подробности.
К несчастию, пора, избранная Вами, для нас далеко не благоприятна и не имеет никакого сходства с 1783 годом, на который Вы ссылаетесь. Для лучшего уяснения скажу Вам, что на этот раз Порта объявила нам войну 5 августа – в весьма неожиданную пору, так как дворы венский и версальский, – признав справедливость статей примирения, с которыми мой министр Булгаков отправился из Херсона, – готовились вступить в переговоры совокупно со мною. Под разными предлогами Порта с самой весны начала стягивать небольшие отряды войск на границах и держала наготове несколько эскадр, появившихся на Черном море, так что я ожидаю ежеминутно вести о каком-нибудь вторжении в наши пределы. Так как сии последние весьма обширны, трудно будет защитить их все своевременно. Войска на походе для образования армий двух фельдмаршалов: графа Румянцева и князя Потемкина. Оба они, в данную минуту, находятся в величайших затруднениях касательно снабжения их армий провиантом вследствие неурожая во многих губерниях. Кроме того, в Херсоне и в Тавриде свирепствуют болезни, распространяющиеся даже до Кременчуга. Князь Потемкин и все его окружающие – больны: болезни же эти – диссентерии, сопровождаемые желчными лихорадками. На эти опасности и различные затруднения, любезный сын мой, Вы прибудете в исходе сентября в южный климат, к которому Вы непривычны. Кампания будет весьма непродолжательна ввиду позднего времени года1. Вы слишком справедливы, слишком рассудительны, любезный сын мой, чтобы не могли сами сознать, что значительно умножите обоим фельдмаршалам настоящие затруднения и беспокойства, которых и без того немало. Подумайте сами, любезный сын мой, как их озаботят и отвлекут от дела одне только попечения о Вашем здоровье и Вашей безопасности. Повторяю, кампания будет весьма коротка по случаю поздней осени. Единственный план, которому последуют, будет заключаться в возможном отражении нападений. То, что я Вам говорю, любезный сын мой, говорю – как Вы можете посудить – с крайним сожалением; но должна, по совести, сказать Вам это как сущую правду и истинное положение дел, и что, видя желание, – без сомнения весьма похвальное, выражаемое Вами, – никому, может быть, не придет охоты представить на Ваше обсуждение пункты, столь важные сами по себе и по своим последствиям. Прощайте, обнимаю Вас.
Великий князь – императрице
11 сентября. Гатчина
Чувствительнейше признателен Вашему императорскому величеству за сказанное в ответ на мое вчерашнее письмо. Заботливость Ваша глубоко меня трогает, но я принужден возобновить мою вчерашнюю просьбу, потому что причина, заставляющая меня действовать, побудит меня преодолеть затруднения, возникшие, по-видимому, в настоящую минуту. Не думал я точно так же, чтобы присутствие мое теперь могло причинить одному из фельдмаршалов, к которому Ваше величество изволили бы рассудить за благо прикомандировать меня, более затруднений, нежели в 1783 году. Впрочем, государыня, если обстоятельства настоящего времени не допускают войны наступательной, всякие военные действия равномерно могли бы мне быть поучительны и подготовить меня к летней кампании будущего года, которая вознаградила бы меня за мои ожидания. Вот, государыня, что я осмеливаюсь повергнуть на произволение Вашего величества, пользуясь правом, данным мне тем доверием, с которым Вы благоволили объясниться со мною, – доверием, коего всю цену вполне сознаю, за которую усугубляю мою к Вам признательность и есмь и проч.
Императрица – великому князю
11 сентября, 1787 г. С.-Петербург
В ответ, любезный сын мой, на Ваше сегодняшнее письмо могу только повторить сказанное мною вчера, и вследствие этого могу только отговаривать Вас в нынешнем году не ехать в армию в качестве волонтера, будучи уверена, по настоящему положению вещей, что причины, выраженные в моем предыдущем письме, достаточно важны и вески, чтобы отклонить Вас от Вашего намерения. Кланяюсь моей милой дочери, а Вас обнимаю.
Великая княгиня – императрице
[Без даты]
Дражайшая матушка! Обращаюсь к Вам с тем доверием, внушить которое может мне только доброта Ваша, подающая надежду на все, зависящее от великодушия и любви Вашей; так как чем более благодеяние, ожидаемое от Вас, тем более надежды, что Вы его окажете. Прося у Вас, дорогая матушка, дозволения сопровождать мужа моего сколь возможно далее и оставаться сколь возможно ближе к местам, где он будет находиться, я прошу Вас о счастии и спокойствии жизни моей: заклинаю, умоляю Вас согласиться на мою просьбу. Для самой себя я ничего не прошу, никакое лишение для меня чувствительным не будет; свиты мне не надо; счастие – провести несколько лишних недель с мужем своим и увидать его несколькими неделями ранее – заменит мне все.
Именем самого Бога умоляю Вас, дорогая матушка, оказать мне это новое благодеяние, – заклинаю Вас согласиться, оказать милость, которая составит мое счастие; и Вы, столь любящие видеть счастливых, не откажете мне в этой милости ради удовольствия, находимого Вами в содеянии людей счастливыми. Еще раз позволяю себе повторить, дорогая матушка, соблаговолите сократить, насколько возможно, свиту мою; мне ничего не нужно, я буду довольна всем, не откажите только сыну и дочери Вашим в счастии видеться несколькими неделями больше и оставаться сколь возможно ближе друг к другу: соблаговолите избрать место, где я должна буду остаться после разлуки с мужем, – я всем буду довольна, и чем ничтожнее будет местечко, тем мне будет приятнее. Что же касается до расходов, то содержание штата моего, так как я никого не буду там видеть, не обойдется дороже, нежели здесь. Во всяком случае благодеяние, ожидаемое от Вас, чрезвычайно велико, а потому мы, льстясь надеждой тронуть Ваше сердце, уверены, что Вы не откажете в этом новом доказательстве Вашей любви, доброты и великодушия к детям своим. Если выражения мои недостаточно убедительны, чтобы тронуть Вас, я полагаюсь на сердце Ваше: оно будет говорить за нас, к нему я прибегаю, ибо мне известна доброта Ваша, дозволяющая надеяться на все.
У ног Ваших, дорогая матушка, с чувством глубочайшего уважения и покорности и проч.
Императрица – великой княгине
29 ноября, после обеда (1787 г.)
Я получила Ваши сегодняшние послеобеденные письма. Дорогой сын мой знает очень хорошо, что на случаи с частными лицами не всегда прилично ссылаться в занимаемом им положении, ибо неисполнимое и невозможное в одном случае бывает исполнимо и возможно в другом. Что же касается до Вас, любезная дочь моя, то, отдавая полную справедливость Вашим чувствам, позвольте мне сказать Вам, что мужу Вашему нет никакой необходимости, ни обязанности ехать в армию; что он сам добровольно заявил о своем желании отправиться в качестве волонтера, на что я и согласилась, без всякой необходимости или обязанности, а единственно ради снисхождения, – и если бы он не ехал или не выразил своего желания, то поступил бы так, как поступают тысячи лиц одинакового с ним происхождения, а против турок и татар даже не бывало тому и примеров. Впрочем, по неимению чего-либо прибавить к предыдущим моим письмам, я ссылаюсь на них и кончаю, целуя Вас.
Великая княгиня – императрице
29 ноября 1787 г. С.-Петербург
Дражайшая матушка! Я получила письмо Ваше с невыразимым чувством, ибо в нем Вы, по-видимому, не так поняли мои намерения и желания; нет, дражайшая матушка, я понимаю долг моего мужа, повелевающий ему ехать в армию, и заглушила в себе все те чувства, которые могли пробудить во мне это решение. Испрашивая у Вас, дражайшая матушка, как милости, как благодеяния, дозволения сопутствовать ему сколь возможно далее и оставаться сколь возможно ближе к тем местам, в которых он будет находиться, я хотела этим сказать, дражайшая матушка, что мы готовы к разлуке и сумеем расстаться, когда необходимость того потребует; но мы желаем только отдалить эту необходимость, но не избегнуть ее вследствие моей просьбы, ибо никогда взаимная нежность наша не будет мужу моему помехою к его отъезду в армию, ибо я умею пожертвовать ему всеми чувствами души моей, так как его долг и слава для меня дороже моей собственной. Я этим хотела сказать, дражайшая матушка, что я никогда не была и не буду помехою его желаниям, но что на доброту Вашу мы надеялись. Во вчерашнем Вашем письме к нему, дражайшая матушка, Вы сами говорили об опасностях, болезнях и случайностях, которым может подвергнуться муж мой, – мы и подумали, что даже при этих несчастных случаях, если я буду близ него, то мне возможно будет поспешить к нему на помощь и расточить ему свои попечения (которые, смею сказать, никем не могут быть заменены). Вы сами, дражайшая матушка, точно так же, как и мы, были бы спокойнее. Соблаговолите снисходительно прочитать эти строки – это язык сердца, доверия и покорности; да обретут же они милость в глазах Ваших – в том единственное желание той, которая дерзает именоваться, дражайшая матушка, Вашей всепокорнейшей и послушнейшей слугою и дочерью – Мария.
Императрица – великой княгине
29 ноября, 1787 г.
Речь идет, любезная дочь моя, не о великодушии или каких других чувствах, не о страсти, не о просьбах, – дело в том, что следует слушаться рассудка и повиноваться ему; я Вам советовала не думать об этом путешествии, сказала это и повторяю; могу только к этому прибавить, что если вам уже так трудно расстаться и быть друг без друга, то вместо бесконечных стенаний всего лучше обоим вам остаться в Петербурге – Вам и моему любезному сыну: тогда исполнятся желания и ваши, и мои, и всей империи; да и не вижу я никакой настоятельной надобности в путешествии моего сына, находя в том более опасности, нежели существенной пользы. Так как, во всяком случае, порицанию подвергнусь я одна, то весьма охотно принимаю на себя вину, говоря сама, что не пустила вас обоих. Прощайте.
Императрица – великому князю
16 января 1788 г.
Так как граф Пушкин2 довел до моего сведения, дорогой сын мой, что Вам угодно было назначить день отъезда Вашего в армию на 7 февраля, причем Вы требовали заготовления подстав к этому времени, то я, вследствие такового обстоятельства, принуждена сказать Вам, что об этом думаю. Первое: полагая, что Вы, выехав отсюда 7-го или 9 февраля и пробыв восемнадцать дней в дороге до Елисаветграда, прибудете туда, по весьма плохим дорогам, в начале марта; да и что делать там так рано? Не только там, в Молдавии, даже ранее половины апреля и травы на полях нет, следовательно, кампания так рано начаться не может. Судя по тому, что я видела весной прошлого года, это истина, в которой я убеждена. Второе касается другого, более важного обстоятельства: по городу не только ходят слухи, но весь город убежден в беременности великой княгини; но так как ни Вы, ни она до сих пор мне об этом ничего не говорили, а я никак не могу предполагать, чтобы Вы желали хранить это в тайне, не зная, насколько оно справедливо, то обращаюсь к Вам и прошу дать мне обстоятельный ответ, что мне обо всем этом думать? В случае же малейшего сомнения советую Вам, дорогой сын мой, отложить отъезд Ваш до времени, когда то или другое подтвердится; и если любезная дочь моя беременна, предпочесть всякому иному влечению или склонности сладостные, прямые и священные обязанности супруга и отца и остаться здесь, не подвергая горести разлуки, заботам, беспокойству и опасениям, неизбежным в подобных случаях, обожаемую супругу, нежно Вас любящую, и жизнь и здоровье третьего, невинного существа, которое она носит в своем чреве; посвятить все внимание Ваше драгоценному сохранению и той и другого. Я убеждена, что если только оправдаются предположения всего города, Вы тем охотнее уступите, дорогой сын мой, желаниям моим, а также и всего общества, что если бы, Боже упаси, что случилось с матерью или ребенком в Ваше отсутствие, Вы подверглись бы упреку за то, что сами были тому причиной, а я – за то, что имела неблагоразумие согласиться на отъезд Ваш.
Великий князь – императрице
Петербург, 16 января 1788 г.
Дражайшая матушка! Если я намереваюсь отправиться отсюда в начале февраля, тому причиною мое желание избежать дурных дорог, по которым мне пришлось бы ехать позже, – здешние испортились бы в то время, как южные дороги стали бы хороши. Впрочем, я уже представлял Вашему императорскому величеству, что желаю ехать, чтобы поспеть к открытию военных действий. Касательно второго пункта письма, я никак не думал, чтобы беременность жены могла когда-нибудь быть помехою к исполнению моей обязанности. Мы ничего не говорили об этом Вашему величеству потому, что ожидали Вашего о том вопроса, особенно в настоящую минуту; когда же Вы однажды нас об этом спрашивали, мы и сами ничего не знали. Впрочем, если Вы, государыня, столь милостивы, что принимаете так близко к сердцу то положение, в котором мы можем находиться, то, конечно, можете себе представить, что мне было бы весьма тяжело остаться тогда, когда я уже совсем приготовился к походу с Вашего же собственного соизволения. Я слишком хорошо знаю чувства жены моей, чтобы ни минуты не сомневаться в участии, которое она принимает в славе моей, и чтобы положение, в которое может быть поставлено мое сердце, не причинило ей более страданий в случае, если бы я остался, вместо того чтобы ехать. Вот настоящее положение дела; пусть Ваше величество будет моим судьею; я к сказанному не имею присовокупить ничего иного, кроме уверений в тех чувствах, с которыми я есмь и проч.
Павел.
Императрица – великому князю
17 января 1788 г.
Полагаю, любезный сын мой, что имею множество прав на то, чтобы узнавать о случаях беременности великой княгини не из расспросов, не из городских слухов и не после всех. В прошедшем году, когда я из Киева прислала вам «Гамбургскую газету»[76], Вы отвечали мне, что если бы действительно так было, то мне прежде всех было бы сообщено об этом. В начале декабря, когда у дорогой моей дочери была лихорадка, Вы сами сознались, что тогда дали мне ответ отрицательный. С какого же времени великая княгиня беременна? Прошу Вас сообщить мне об этом. Чтобы справедливо судить о чем-либо, надобно взвесить с обдуманностью доводы и за, и против. Доводы в пользу Вашу заключаются в выраженном Вами желании – отправиться в армию в качестве волонтера, дабы видеть военные действия; это желание в настоящее время Вы называете обязанностью, хотя положительно никакой обязанности на Вас тут не налагается. С сентября месяца Вы дважды просили меня разрешить Вам эту поездку; в первый раз я Вам это отсоветовала; во второй согласилась, потому что не видела к тому никаких препятствий. В настоящее время обстоятельства изменились. Отдавая полную справедливость душевным качествам великой княгини, я, тем не менее, убеждена, что усилие, которое она должна сделать над собой, может не поблагоприятствовать ей и подвергнуть опасности жизнь третьего лица, и все это ради прихоти, без всякой необходимости. Коль скоро подобное сомнение существует, было бы бесчеловечно и жестоко не обратить на него внимания. Что же касается до меня, то я обязана, я поставлена в необходимость убедительнейше просить Вас покуда отказаться от этой поездки и отложить ее на несколько месяцев, т. е. до разрешения от бремени любезной моей дочери, срок которого мне неизвестен, и когда оно последует – летом или зимою?
Императрица – великому князю
18 января 1788 г.
Письмо Ваше, любезный сын мой, от 18-го сего января и сущность его содержания согласуются с моим желанием, и я могу только выразить Вам на оное мое удовольствие. Касательно отсрочки поездки Вашей и предлагаемого мне вопроса, именно: на кого Вы похожи в глазах всей Европы? – отвечать не трудно: Вы будете похожи на человека, покорного моей воле, исполнившего мое желание и то, о чем я убедительнейше просила Вас. Впрочем, вся Европа знает, и не с сегодняшнего дня привыкла видеть, что принцы, Вам подобные, поступают не по прихоти, но согласно требованиям приличия и по обстоятельствам, которые, в свою очередь, не всегда зависят от нас, а подчиняются требованиям данного случая. Думаю, что этого за глаза достаточно, даже более нежели достаточно, для целой Европы. Прощайте, обнимаю Вас и кланяюсь любезной моей дочери.
Великий князь – императрице
Гатчина, 24 января 1788 г.
Дражайшая матушка! С прискорбием отношусь к положительному повелению Вашего величества, препятствующему моему отъезду, несмотря на все мои доводы. Трудно мне будет полагаться на неопределенную надежду, Вами мне подаваемую в таком деле, которое не должен считать прихотью с моей стороны ввиду собственного же Вашего одобрения и согласия, – вследствие права, данного мне примером моих современников и равных мне. После всего свершившегося я должен покориться воле Вашего величества; но никогда не буду в состоянии заглушить чувств, меня одушевляющих, в которых мы не властны, ибо эти чувства основываются на чести и убеждении столько же непоколебимых, сколько и те чувствования, с которыми есмь, дражайшая матушка, и проч.
Павел.
Жена моя повергается к стопам вашего величества. <..>
Великая княгиня – императрице
[Без даты]
Спешу, дорогая матушка, сообщить Вам новость, которая, благодаря доброте Вашей к нам, доставит Вам такое же удовольствие, как и нам: муж мой понюхал пороху, – сделана была рекогносцировка, во время которой произведены были пушечные выстрелы; благодаря Бога, убито только несколько лошадей. Муж мой здоров и весьма доволен, что видел неприятеля и что дал ему возможность видеть сына, сражающегося за правое дело нежно обожаемой матери. <..>