Предисловие

Уже давно сказано, что истории не могут писать современники. Под пером их она, смотря по личному положению, отношениям и чувствам каждого, вместо правдивости и беспристрастия почти всегда выходит или безусловным хвалебным гимном или ослепленною страстями и предубеждением хулою, панегириком или сатирою. Но собирание материалов для истории, напротив, должно лежать именно на обязанности современников, пока живет еще память событий и не исчезли их свидетели и деятели. <..> Так точно изволит смотреть на сей предмет государь император Александр Николаевич.

Как сын, преданный всеми чувствами сердца памяти незабвенного родителя, как истинный русский, благоговеющий перед великими воспоминаниями тридцатилетнего царствования императора Николая I, его величество признать изволил за благо приступить неотложно к труду, но не к истории этого тридцатилетия… а к собранию всех тех материалов, из которых история и биография некогда должны соорудиться – к спасению от истления в архивах и от человеческой забывчивости всего того, на чем будущий историк и биограф созиждут свой критический труд. Наше поколение не увидит и не оценит этого труда их, но наш труд положит основу будущему делу, а без основы нет здания. <..>

Период первый

Младенчество императора Николая I 1796–1801

<..> В сентябре того же 1795 года великая княгиня Мария Феодоровна, находившаяся тогда в Гатчине, почувствовала, что ей снова предназначено быть матерью. Если позволено разоблачать тайные, темные ощущения сердца человеческого, то не трудно указать, какие чувства преобладали в эту эпоху в ее супруге. Они были: 1) нелюбовь к императрице Екатерине, 2) враждебное чувство к Польше, которой последнее деление совершалось именно в это время, и 3) страсть к военным экзерцициям, которыми великий князь беспрерывно и, можно сказать, ежеминутно занимался тогда в Гатчине. Все эти три чувства должны были резко отразиться на характере будущего его сына[4].

Императрица Екатерина любила лично присутствовать при рождении своих внуков и внучек, и в дворцовых документах, рассказывающих о рождении великого князя Константина Павловича и великих княжон Марии, Екатерины и Анны Павловны именно упоминается, что за несколько минут до разрешения великой княгини Марии Феодоровны от бремени, императрице было доносимо о том, что время разрешения приближается, и она немедленно прибывала на половину ее высочества, где и оставалась до появления на свет младенца.

Вследствие ли усилившегося охлаждения императрицы к ее сыну, или от увеличившейся преклонности ее лет, только при рождении Николая Павловича, последнего из внуков, рожденных при ее жизни, было иначе.

Екатерина находилась тогда в Царском Селе, и туда же, ко времени предстоявшего разрешения, переехала великая княгиня Мария Феодоровна со своим супругом. <..> 25 июня 1796 года в 3 1/2 часа утра ее величеству дано было знать через присланного из комнат их высочеств камердинера, что великая княгиня скоро должна разрешиться от бремени; четверть часа спустя, в 3 3/4 утра, тот же камердинер явился с докладом, что Мария Феодоровна благополучно разрешилась сыном. Уже только по этому извещению императрица прибыла на половину своего сына и, в ее присутствии, духовник ее протоиерей Савва Исаев совершил молитву над новорожденным, которого нарекли небывалым в нашем царственном доме от времен Рюрика именем: Николай. Кому в то время дано было провидеть личную будущность младенца, столь далекого от престола, и начавшуюся в нем новую будущность для России!

О рождении великого князя было объявлено в Царском Селе пушечною пальбою и колокольным звоном, а в С.-Петербург послано известие с нарочным, лейб-гвардии Конного полка вахмистром Ивашенцовым.

Ранним утром того же дня родитель новорожденного один отслушал благодарственный молебен в царскосельской придворной церкви, а в 10 часов утра явились к нему с поздравлениями придворные особы, причем жалованы им к руке. Парадное молебствие, в присутствии императрицы и всего двора, было совершено в полдень; после чего всеми придворными чинами принесены поздравления самой императрице, которая также жаловала их к руке.

В Царскосельском дворце были: в тот же день парадный обед на 64 куверта[5], однако без пушечной пальбы, а 29 июня, в день тезоименитства великого князя Павла Петровича, большой бал для особ первых пяти классов, назначенный, по словам камер-фурьер-ского журнала, как для празднования сего тезоименитства, так и для принесения поздравления императрице и великому князю с рождением ему сына.

Крещение новорожденного совершилось 6 июля, в воскресенье. В повестках, разосланных по сему случаю, не было сказано, как обыкновенно, «таким-то особам съезжаться» и проч., но, после обычной формы: «Ее Императорское Величество Высочайше назначить соизволила быть крещению высоконоворожденного Великого Князя Николая Павловича сего июля 6-го…», прибавлено: «кто при оном крещении быть пожелает, первых пяти классов обоего пола особы должны быть в село Царское, дамы в русском, а кавалеры в обыкновенном цветном платье» и проч. Восприемниками от купели назначены были: великий князь Александр Павлович и великая княжна Александра Павловна.

Обряд крещения происходил со следующими церемониями.

6 июля, в 10-м часу по утру, при Царскосельском дворце и внутри его поставлен караул от одного только лейб-гвардии Преображенского полка: в гренадерском уборе, с белым знаменем, так что не было даже кавалергардского караула, который в то время постоянно ставился у дверей Лионской комнаты.

В половине 12-го часа их высочества великие князья Александр и Константин Павловичи с супругами, великие княжны Александра, Елена, Екатерина и Мария Павловны, в преследовании штата своего и придворных кавалеров, пошли в придворную церковь. Вскоре потом императрица с великим князем цесаревичем в сопровождении придворных кавалеров пошла на половину великой княгини Марии Феодоровны и, оставив при входе в ее покой свою свиту, прошла через ту половину в церковь на хоры. Между тем, новорожденный из комнат своих был принесен в церковь на глазетовой подушке под покрывалом из белой кисеи с кружевом статс-дамою Ливен; по сторонам г[оспо]жи Ливен шли и подушки с покрывалом поддерживали: с правой стороны – обер-шталмейстер Нарышкин, с левой – генерал-аншеф граф Салтыков.

Крещение и миропомазание совершал духовник императрицы Савва Исаев. Во время крещения восприемник и восприемница стояли против купели, а между ними стояла и держала младенца статс-дама Ливен с своими двумя ассистентами. Согласно обычаям нашим, отца новорожденного в это время не было в церкви, он прибыл на хоры уже по совершении обряда крещения. Благодарственный молебен с коленопреклонением совершен: архиепископом казанским Амвросием, архиепископом псковским и рижским Иннокентием, епископом тверским и кашинским Иринеем, епископом вятским Амвросием, духовником ее величества и протоиереем Преображенского собора.

Перед окончанием молебна произведен троекратный (при дворцовой церкви) колокольный звон и сделан 101 пушечный выстрел с царскосельской батареи.

После окончания молебна и принесения их высочествам поздравления от духовенства и членов Синода (с жалованием их к руке) духовником императрицы отправлена соборне[6] Божественная литургия, во время которой великий князь Александр Павлович подносил новокрещенного брата своего к приобщению Святых Тайн, а перед окончанием литургии возложил на него знаки ордена Св. Андрея Первозванного, которые были поднесены обер-гофмейстером графом Безбородко, и, по возложении, оправлены великою княжною Александрою Павловною. По совершении литургии новокрещенный прежним порядком отнесен к родительнице и потом в свои покои.

В тот же день императрица и великий князь цесаревич принимали поздравления от всего двора, после чего был парадный обед на 174 особы, кончившийся в 2 часа пополудни. В продолжение стола в зале была итальянская вокальная и инструментальная музыка, с хором придворных певчих. Первый кубок пит императрицею за здоровье великого князя Николая Павловича, причем играли туш на трубах и литаврах и сделан 31 пушечный выстрел с царскосельской батареи. Вечером был придворный бал, продолжавшийся до 10-го часу, при обыкновенной камерной музыке.

По принятому при высочайшем дворе порядку великому князю Николаю Павловичу немедленно назначили свой особый штат, в который многие лица были избраны еще до его рождения. Они были следующие:

1) Статс-дама Шарлотта Карловна Ливен.

2) Три дамы, исполнявшие обязанности гувернанток: полковница Юлия Федоровна Адлерберг, подполковница Екатерина Синицына, надворная советница Екатерина Панаева.

3) Англичанка Евгения Васильевна Лайон (Jane Lyon) – нянька.

4) Кормилица Евфросинья Ершова, красносельская крестьянка.

5) Две камер-юнгферы: Ольга Никитина и Аграфена Черкасова.

6) Две камер-медхен: Пелагея Винокурова и Марья Перьмякова.

7) Два камердинера: Андрей Валуев и Борис Томасон.

Сверх того, при великом князе вскоре потом назначено состоять: лейб-медику доктору Беку, аптекарю Ганеману и зубному врачу Эбелингу.

Подробности сохранились о госпожах Ливен, Адлерберг и Лайон.

Муж статс-дамы Ливен (пожалованной уже во вдовстве, в 1799 году, ко дню Пасхи, в графини, а впоследствии в княгини) был генералом и киевским комендантом. Императрица Екатерина, издавна его знавшая, после его смерти определила его вдову к воспитанию своих внучек, а потом и великого князя Николая Павловича – до семилетнего их возраста. Будучи женщиной чрезвычайно доброй и умной, она не имела, однако же, высшего образования и даже не могла свободно и правильно изъясняться ни на каком языке.

Юлия Федоровна Багговут, сестра известного нашего генерала, павшего впоследствии в кампании 1812 года, вышла за полковника и командира Выборгского мушкетерского полка Адлерберга. Стоя с полком своим в Выборге, муж ее и сама она имели случай близко познакомиться с доверенным секретарем великого князя Павла Петровича, бароном Николаи, владевшим под Выборгом известною мызою Монрепо. Когда, по смерти полковника Адлерберга, вдова его с двумя детьми (граф Владимир Федорович и графиня Юлия Федоровна Баранова) остались без всякого состояния, то барон Николаи рекомендовал ее ко двору, и она в 1797 году была принята гувернанткою к Николаю Павловичу, а впоследствии ее попечениям, вместе с другими гувернантками, доверен был и Михаил Павлович. В 1802 году она пожалована именным указом в генеральши, награждена орденом Св. Екатерины 2-й степени и назначена начальницею Воспитательного общества благородных девиц (Смольного монастыря), в каковом звании, удостоенная особенного благорасположения императрицы Марии Феодоровны и всего императорского дома и окруженная всеобщим уважением, она оставалась до своей кончины, быв до того пожалована и в статс-дамы и орденом Св. Екатерины 1-й степени.

Наконец, англичанка, как ее официально называли (или, точнее, шотландка), Евгения Лайон (впоследствии по замужеству Вечеслова) была дочь лепного мастера, вызванного в Россию в числе других художников императрицею Екатериною!!.<..>

Во время детства своего Николай Павлович много раз слышал… рассказы об ужасах и жестокостях, происходивших в 1794 году в Варшаве[7], и геройстве своей, в то время 17-ти или 18-тилетней, няни. Впоследствии, будучи уже императором и видаясь иногда с нею, он много раз говаривал, что от нее наследовал свою ненависть к полякам и что чувство это укоренилось в нем со времени тех рассказов, которые он слышал от нее в первые годы своей жизни.

Характер мисс Лайон был необыкновенно смелый, решительный, прямой и благородный. В те семь лет, которые она провела в пестовании великого князя, ей не раз случалось поступать наперекор приказаниям не только гувернанток и графини Ливен, но даже самой императрицы Марии Феодоровны. Таким образом, во время болезней своего питомца, когда ее пугал какой-нибудь неожиданный поворот недуга, она вдруг решалась изменить предписания докторов и взяв на одну себя всю ответственность, не предваряя о том ни одну из приставленных дам, смело действовать по внушению своего инстинкта и некоторых медицинских познаний[8]. Последствия ни разу не вышли дурные, и хотя вначале Лайон получала выговоры за отважность ее поступков, но она не теряла доверенности императрицы, потому что сделанное или предпринятое ею оказывалось всегда хорошо и полезно. Она была весьма вспыльчива и, как большая часть вспыльчивых натур, необыкновенно добра. Привязанность к августейшему воспитаннику доходила в ней до страсти, до фанатизма, которые она сохранила по конец жизни. Лайон, между прочим, до последних дней своих гордилась тем, что [она] хотя и англичанка, первая учила великого князя произносить русские молитвы – «Отче наш» и «Богородицу», – первая также учила его складывать персты для крестного знамения.

Николай Павлович, с самых ранних лет жизни пламенно привязанный к своей няне, – таков он был и во всех прочих душевных своих привязанностях, – сохранил ей свое уважение и воспоминание прежних чувств до самого ее конца.

Нередко он навещал ее в Аничковском дворце, где ей государем после вдовства дана была квартира, и даже удостаивал иногда кушать у ней чай со всем августейшим своим семейством.

Не дозволено ли предполагать, что в первые годы существования младенца – великого князя, когда все чувства, впечатления, антипатии воспринимаются ребенком бессознательно, между ним и его нянею существовала глубочайшая родственность натур, и что геройская, рыцарски-благородная, смелая и открытая натура этой няни-львицы (Lyon, каламбур самого императора Николая) была не без сильного и счастливого влияния на питание и укрепление, в его существеннейших элементах, характера русского орла-богатыря?

Кончина императрицы Екатерины последовала, как известно, менее чем через полгода после рождения Николая Павловича. В это время она почти каждый день навещала его, подобно тому, как делывала то и после рождения прочих внуков и внучек своих.

Великий князь Павел Петрович и супруга его наблюдали то же самое; но с восшествием их на престол этот порядок несколько изменился. Императрица Мария Феодоровна продолжала, как видно из камер-фурьерских журналов, ежедневно ходить на половину малолетнего великого князя, исключая, однако ж, тех дней, когда какой-нибудь особенный праздничный случай препятствовал ей в том, требуя ее присутствия при празднествах или придворных церемониях. Но император Павел приходил на ту половину реже своей супруги и уже отнюдь не всякий день. Обыкновенно эти посещения делались вечером, после раннего тогдашнего обеда (никогда не кончавшегося позже 2-х часов или 3-х), в промежуток времени между 7-ми 9-м часом. Императрица оставалась всегда недолго, минут десять или четверть часа, – очень редко больше; иногда она заходила навестить своего сына, в случае невозможности выбрать другое время, после куртага[9], и тогда посещение бывало еще короче, потому что императрица спешила к ужину, на котором присутствовала вся императорская фамилия, и который бывал в 9-м часу. Император всегда приходил совершенно один и почти всегда после ухода своей супруги; только однажды (10 февраля 1797 г.) он навестил своего сына в сопровождении генерал– и флигель-адъютантов.

Когда для торжества коронации (5 апреля 1797) вся императорская фамилия отправилась в Москву, то в Петербурге остались одни только малолетние: Анна Павловна и Николай Павлович; но по возвращении императрицы их повезли немедленно в Павловск, к их родительнице (8 мая), а оттуда в Гатчину (27 мая), и со времени этого небольшого путешествия великий князь уже всегда проводил половину года, вместе с остальными членами царской фамилии, за городом: в Павловске, Гатчине или Петергофе[10].

7 ноября 1796 года Николай Павлович был назначен шефом лейб-гвардии Конного полка, первому батальону коего присвоено его имя, и, в звании полковника, уже получил за сентябрьскую треть 1796 года и первое свое жалованье (1105 руб.).

В приходо-расходных книгах 1797 года находится известие, что в ноябре месяце, в числе прочих вещей, куплено для великого князя 20 аршин андреевских лент и 5 аршин лент Мальтийского ордена, которые, конечно, и были надеваемы малютке, особенно последние, вследствие пристрастия императора Павла к Мальтийскому ордену и его орденским знакам.

Должно предполагать, что великого князя Николая Павловича начали выносить на воздух с первых месяцев его жизни, не прекращая сего и в зимнее время, потому что в январе 1797 года в приходо-расходных книгах встречаются следующие статьи, сделанные портным Петерсоном в сентябрьской трети 1796 года: «шуба, атласная розовая на собольем меху, две рацеморовые[11] черные на горностаевом меху, – на тафтяной подкладке; две шапочки венгерские, рацеморовые черновые, с собольими околышками». Эти самые шубы, или другие подобные же, имели весьма богатые украшения: в мае месяце 1797 года заплачен счет бахромщицы Гофштеттер за сделание золотого прибора с блестками к шубе. В ноябре того же года упоминается еще о двух шубах: голубой и розовой атласных, на собольем и горностаевом меху, с такою же опушкою и о трех шапках атласных тех же цветов на горностаевом и собольем меху. Что касается до прочей одежды, то она состояла из канифасных платьев, сюртуков: розового атласного, черного рацеморового, голубого гродетурового, пунцового, поплинного с шелковыми кистями; из платья камлотового алого, халата тафтяного розового. В июне 1797 года в первый раз упоминается об одной паре сапогов, о башмаках кожаных английских и о белых бумажных чулках. Кушаки по платью были из лент разных цветов, и летом ношены соломенные шляпки (некоторые обшитые черною тафтою). Сверх того, на великого князя шло немало кружев, как видно из сумм, уплачивавшихся с его половины кружевной кастелянше.

Обязанности представительства начались для великого князя весьма рано. Всего еще одного года и четырех месяцев он уже присутствовал и даже танцевал на придворном бале, в Гатчине, – этой любимой резиденции императора Павла, где в осень 1797 года праздники, балы, концерты[12] и увеселения всякого рода следовали одни за другими безостановочною чередою. На одном из таких балов, а именно 2 ноября (в понедельник) принял участие и малютка великий князь. «Бал (начавшийся в 7 1/4 часов вечера) открыла, – говорит камер-фурьерский журнал, – императрица Мария Феодоровна польским[13] с великим князем Александром Павловичем, между тем также танцевать изволил великий князь Николай Павлович с великою княжною Анною Павловною».

На парадном выходе великий князь Николай Павлович впервые присутствовал одного года и четырех месяцев, а именно 2 февраля (вторник) 1798 года в Зимнем дворце, по случаю принесения поздравлений императору с рождением младшего его сына Михаила Павловича, родившегося 28 января того же года.

В день крестин Михаила Павловича, 6 февраля, брат его во второй раз участвовал в парадной придворной церемонии. При торжественном выходе в церковь новорожденный был несен статс-дамою графинею Ливен, с поддерживанием подушки двумя фельдмаршалами: князем Репниным и графом Салтыковым, а непосредственно перед ними находился в процессии великий князь Николай Павлович, следуя за находившимися позади императора великими князьями Александром и Константином Павловичами и их супругами.

20 марта того же 1798 года посол мальтийский, граф Литта, на парадной аудиенции поднес императору Павлу для великого князя Николая Павловича Мальтийский крест, который с соблюдением особенных церемоний тут же был отнесен в покои великого князя.

Между тем, еще с половины предшедшего 1797 года императрица Мария Феодоровна прекратила ежедневные посещения к своему сыну. Он настолько подрос, что ему более не опасна была перемена воздуха, и потому уже его самого всякий день приносили или привозили к императрице; для последнего служила колясочка, обшитая зеленой тафтой, с такой же бахромой и с вызолоченными металлическими частями. Несколько позже была также в употреблении небольшая комнатная карета, обитая зеленым бархатом, золотым гасом и сафьяном и вызолоченная.

С этих пор свидания великого князя с его родителями происходили уже не по одному, а по два раза в день: один раз утром, в весьма, впрочем, неопределенное время, в промежутки от 8 и до 12 часов, а другой раз вечером, также в неопределенные часы, между 6-м и 9-м часом. Держали великого князя в покоях императрицы полчаса, иногда час, иногда даже (по вечерам) два часа, смотря по тому, была ли императрица свободна и оставалась ли она у себя в апартаментах, или должна была присутствовать на бале, либо на представлении в Эрмитажном театре и т. д. Император, великие князья, великие княжны обыкновенно проводили время у императрицы вечером, до начала бала, театра или другой придворной церемонии, а иногда, в простые дни, оставались тут до ужина; с утренних и вечерних посещений у императрицы, где Николай Павлович встречался с своими братьями, сестрами и невестками и играл с ними, он возвращался в свои покои нередко в одной колясочке с великою княжною Анною Павловною, которая была старше его только полутора годами, впоследствии же – с великим князем Михаилом Павловичем.

В начале 1797 года и в первой половине 1798 года посещения эти были весьма постоянны и регулярны; но потом встречается в камер-фурьерских журналах все более и более пробелов в этом отношении. Великого князя приносят или привозят к императрице уже не с прежнею точностию, так что весьма часто упоминается об одном только посещении в день (больше вечером), а иногда проходит даже по нескольку дней без посещения императрицы ее детьми.

В мае 1798 года император Павел уезжал на пять недель в Москву, и в течение этого времени пробелы встречаются чаще прежнего, так что, в общей сложности, от 5 мая по 1 июня (время отъезда императрицы в С.-Петербург), Николай Павлович провел со своею родительницею не более 6 или 7 часов. Под конец того же года посещения становятся еще реже, так что, например, в продолжение всего ноября императрица видела своего сына не более 14 или 15 раз, и то на недолгое время.

Вообще говоря, по сохранившимся преданиям, императрица Мария Феодоровна, этот воплощенный ангел доброты и милосердия, в младенческом возрасте своих детей была с ними довольно холодна и суха, находясь сама в то время в полном цвете лет и быв, как по вкусу, так и по обязанностям своего сана, развлечена многочисленными увеселениями и придворными пышностями, не всегда оставлявшими досуг для попечений материнской заботливости. Но после минования первых лет молодости и увлечений величия, нежная и добрая душа ее возвратилась к исполнению обязанностей матери, и, оставшись во вдовстве, она вся предалась надзору за воспитанием двух младших своих сыновей; может быть даже так – мы увидим это ниже, – что заботливость ее перешла меру необходимости.

Император Павел, напротив того, страстно любил малолетних детей своих, особенно Николая. Когда только являлся досуг, он играл с ними и забавлял их как отец семейства в частном быту. Великих князей Николая и Михаила Павловичей он обыкновенно называл «мои барашки», «мои овечки» и ласкал их весьма нежно, что никогда не делала их мать. Точно так же, в то время как императрица обходилась довольно высокомерно и холодно с лицами, находящимися при младших ее детях, строго заставляя их соблюдать в своем присутствии придворный этикет, который вообще столько любила, император, совсем иначе обращаясь с этими лицами, значительно ослаблял в их пользу этот придворный этикет, во всех других случаях и им строго наблюдавшийся. Таким образом, он дозволял нянюшке не только при себе садиться, держа великого князя на руках, но и весьма свободно с собою разговаривать; нередко нагибался сам, чтобы достать с полу какую-нибудь игрушку или вещь, выроненную ребенком или нянею, которой тогдашние робронды, прически, перья и фижмы были и без того уже значительною помехою во всяком свободном движении.

Императрица, с своей стороны, не обращая ни малейшего внимания на эти неудобства и маленькие мученья няни или гувернанток, никогда не удостаивала их ни малейшего смягчения в чопорном этикете тогдашнего времени, а так как этот этикет простирался и на членов императорской фамилии, то Николай и Михаил Павловичи в первые годы детства находились с своею августейшею матерью в отношениях церемонности и холодной учтивости и даже боязни; отношения же сердечные, и притом самые теплые, наступили для них лишь впоследствии, в лета отрочества и юношества.

Любопытно заметить, что в 1798 году, когда великий князь Николай Павлович начал ходить, большая часть его одежд была красного цвета[14]. Из приведенных выше сведений о костюмах 1796 и 1797 годов мы видели, что они делались разных цветов, преимущественно нежных (розового и голубого); теперь же все почти, кроме редких исключений, упоминаются красного цвета. Так, например, в числе новых статей, приобретенных в 1798 году для великого князя, находятся: 50 аршин кушачных лент алых, два платья алых, сюртук тафтяной алый, два платья пунсовых. Только легкие платья были все белые канифасные, а верхние выходные – темного цвета, большею частью зеленого (гродетуровый зеленый сюртук, гроденаплевый зеленый сюртук, тафтяной зеленый сюртук и проч.). Одна лишь шуба была сделана розовая. Упомянем еще, что с 1798 года великий князь начал носить шелковые чулки (белые).

Из предметов, служивших к увеселению Николая Павловича, раньше всех прочих упоминается о маленьком фортепиано (красного дерева) и о гармонике, купленных в конце января или начале февраля 1798 года у Февриера, первого в то время фортепианного мастера в С.-Петербурге. Вероятно, кроме гувернанток великого князя забавляли музыкою и великие княгини, его невестки, и великие княжны, его сестры, которые все немало занимались этим искусством. Из игрушек у него раньше всех других было в руках – деревянное ружье, купленное ему (за 1 р. 50 к.) в августе 1798 года; в феврале 1799 года придворный лакей Перфильев поднес разные чучелы птиц, сделанные в трех рамках; в ноябре того же года сделаны для великого князя маленькие детские литавры (заплачено 60 руб.); в декабре куплено четыре деревянных шпаги (по 60 к.); в августе 1800 года – шесть деревянных шпаг (по 50 к.), а в сентябре того же года выдано мисс Лайон 600 р. за выписанные из Англии разные игрушки, поднесенные ею великому князю. В числе последних находилось несколько механических, весьма замысловатых игрушек с движением, сделанных братом мисс Лайон, который сам их вытачивал и устраивал (слышано от дочери г[оспо]жи Вечесловой, урожденной Лайон). Сверх того, для забавы великого князя служила пара канареек, купленных в апреле 1800 года, но, вероятно, еще более [забавна была] их комнатная собачка, поднесенная ему конюшенным капитаном Гавриленковым в марте 1799 года. Для нее сделан был ошейник с замочком[15]. Подносимы были также в то время великому князю от разных лиц книги и эстампы, но какие – не объяснено. (Между прочим, графине Бальмен за поднесенные ею книги было выдано 1000 руб., а мисс Лайон за две французские книги с 100 эстампами – 200 рублей.)

В апреле 1799 года великий князь выздоровел благополучно от привитой ему (тогда еще не коровьей, а натуральной) оспы и, по выздоровлении, в первый раз надели ему первый военный мундир. Это был мундир малиновый гарусный, по цвету – офицерский вицмундир лейб-гвардии Конного полка, по новой форме, определенной в начале 1799 года.

В ноябре того же года было ему сделано два мундира алых [из] шальевой материи, праздничных с лацканами бархатными и золотыми петличками того же лейб-гвардии Конного полка.

С этого же времени великий князь стал носить замшевые форменные перчатки.

В 1800 году не заказывалось уже более малиновых мундиров, и только однажды является пунцовый [из] шальевой материи. Зеленый с золотыми петлицами мундир Измайловского полка, которого великий князь назначен был шефом 28 мая 1800 года, сделан был в первый раз в следующем июле, и с этих пор Николай Павлович почти исключительно носил мундир этого только полка. Другие встречаются редко, и то не прежде 1803 года (о чем будет ниже).

Должно думать, что вместе с этими мундирами император Павел предписывал надевать своему сыну и орденские знаки; по крайней мере по счетам видно, что в апреле 1800 года куплена для великого князя (в первый раз) андреевская звезда и несколько аршин лент орденов Св. Андрея и Св. Иоанна Иерусалимского.

Оставшись после кончины своего родителя невступно пяти лет от рода, великий князь Николай Павлович, несмотря на этот нежный возраст, был в 1801 году вместе с прочими членами императорского дома отвезен в Москву к коронации императора Александра I и, как предполагать надобно, делал там не мало выездов, потому что по окончании празднеств от половины великого князя выдана была известная сумма денег поручику московской полиции «за выезды с их высочествами».

В сентябре этого года великий князь в первый раз садился на верховую лошадь (как можно заключать из следующей статьи приходо-расходных книг: «Выдано, по повелению государыни императрицы Марии Феодоровны, полковнику господину] Ушакову для отдачи ст[атскому] советнику господину] Крупенникову за подведенную от него для его высочества великого князя лошадь, в пожалование человеку его – 50 рублей»). Ему за три месяца перед тем минуло пять лет.

В то же время куплены были для великого князя первые карманные часы (золотые).

Период второй

Детство императора Николая I 1802–1809

Период детства великого князя Николая Павловича несравненно богаче предыдущего сохранившимися до нас сведениями, особенно потому, что с наступлением этого возраста великий князь почти уже совершенно перешел из рук женских (гувернанток и нянюшки) в руки мужские, т. е. гувернеров, носивших тогда имя кавалеров. С 1802 года начинают мало-помалу занимать его ученьем и ведется журнал, ежедневно представляемый в виде рапорта дежурного кавалера самой императрице. Гувернантки и нянюшка хотя и остаются еще несколько месяцев при великом князе, для того чтобы не дать ему ощутить, через внезапное их отсутствие, слишком быстрого перелома в привычках и в обращении, но он видается с ними все реже и реже и к 1803 году уже совершенно остается под надзором одних мужчин; в течение этого года его няня выходит замуж, так же некоторые камер-юнгферы и камер-медхен. Г[оспо]жа Адлерберг поступает в начальницы Смольного монастыря, и только одна графиня Ливен имеет еще некоторое участие в распоряжениях, касающихся до великого князя, – впрочем, только со стороны ассигнуемых для него сумм, так как в заведовании графини находилась вся администрация половин великих княжон и малолетних великих князей.

Главный надзор за воспитанием великого князя Николая Павловича был поручен, еще при жизни императора Павла, генералу Ламсдорфу.

Матвей Иванович Ламсдорф, занимавший с 1793 года пост начальника Курляндской губернии, в 1799 году был назначен директором 1-го Кадетского корпуса и, состояв одно время кавалером при цесаревиче Константине Павловиче, в последний год царствования Павла Петровича удостоился чести быть призванным к надзору за воспитанием двух младших сыновей императора. Однажды рано утром ему велено было явиться в Зимний дворец, и Павел Петрович сказал ему: «Ich habe Sie zum Erzieher meiner Sohne gewahlt»[16]; на ответ же Ламсдорфа, что он вполне чувствует великую к нему милость и доверие монарха, но не смеет принять столь лестного поручения, опасаясь исполнить его не с тем успехом, которого ожидают, Павел Петрович возразил: «Wenn Sie es nicht fur mich thun wollen, so mussen Sie es fur Rusland thun; aber das sage ich ihnen, das Sie aus meinen Sohnen nicht solche Schlingel machen, wie die deutschen Prinzen es sind»[17].

Неизвестно, на чем основывалось то высокое уважение к педагогическим способностям генерала Ламсдорфа, которое могло решить выбор императора Павла, но достоверно то, что ни Россия, ни великие князья, в особенности же Николай Павлович, не выиграли от этого избрания. Ламсдорф, как по всему заключать можно, не обладал не только ни одною из способностей, необходимых для воспитания особы царственного дома, призванной иметь влияние на судьбы своих соотечественников и на историю своего народа, но даже был чужд и всего того, что нужно для человека, посвящающего себя воспитанию частного лица. Вовсе не понимая воспитания в истинном, высшем его смысле, он, вместо того чтобы дать возможно лучшее направление тем моральным и интеллектуальным силам, которые уже жили в ребенке, приложил все свои старания единственно к тому, чтобы переломить его на свой лад и идти прямо наперекор всем наклонностям, желаниям и способностям порученного ему воспитанника. Великие князья были постоянно как бы в тисках. Они не могли свободно и непринужденно ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости и шумливости: их на каждом шагу останавливали, исправляли, делали замечания, преследовали моралью или угрозами. Императрица Мария Феодоровна, кажется, точно так же ошибалась в задаче воспитания и только побуждала Ламсдорфа действовать по той несчастной системе, которую он одну и разумел: системе холодных приказаний, выговоров и наказаний, доходивших до жестокости. Николай Павлович в особенности не пользовался расположением своего воспитателя, всегда предпочитавшего ему младшего брата. Он, действительно, был характера строптивого, вспыльчивого, а Ламсдорф, вместо того чтоб умерять этот характер мерами кротости, обратился к строгости и почти бесчеловечно[сти], позволяя себе даже бить великого князя линейками, ружейными шомполами и пр. Не раз случалось, что в ярости своей он хватал мальчика за грудь или за воротник и ударял его об стену так, что тот почти лишался чувств[18]. В ежедневных журналах почти на всех страницах встречаются следы жестокого обращения, вовсе не скрываемого и ничем не маскируемого. Везде являются угрозы наказания, жалобы кавалеров генералу Ламсдорфу (всегдашнему карателю) и самой императрице за проступки, весьма неважные, самые обыкновенные и которые со всяким ребенком случаются, но не бывают рассматриваемы с преувеличением, как бы через микроскоп. Императрица из вседневных рапортов могла очень ясно видеть, какое жестокое, часто без всякой нужды, обращение было с младшими ее сыновьями; в журналах упоминалось даже об ударах шомполом, но, вероятно, она также полагала, что все это хорошо и необходимо для воспитания, потому что ей осмеливались прямо и открыто докладывать о подобных подробностях; Ламсдорф писал от времени до времени льстивые и поверхностные рапорты, которыми, как должно полагать, императрица оставалась довольна, потому что они повторялись в одном и том же виде и около 1809 года стали писаться чаще прежнего; императрица была довольна, но воспитание через то не подвигалось вперед.

Приставленные к великому князю кавалеры – вначале их было трое: генерал-майор Ахвердов, полковники Арсеньев и Ушаков – были несравненно лучше своего начальника. Как заметно, они были и гораздо образованнее его, знали разные языки[19] и науки, так что могли преподавать великому князю многие предметы. У них проглядывают меры кротости, желание подействовать на мораль молодого воспитанника, избегать тех мер строгости, которые были в программе воспитания, и потому неудивительно, что Николай Павлович, обладавший уже и в том возрасте нежным, любящим сердцем, чувствовал много привязанности к этим наставникам. Лучшим из них был, во всех отношениях, Ахвердов, имевший более других основательности в своих взглядах и направлении и всеми средствами желавший доставить пользу и удовольствие юному своему питомцу. Из числа ежедневных журналов писанные им всех интереснее и заключают в себе наиболее подробностей. В них видна наблюдательность и способность выводить заключения из фактов; журналы Арсеньева менее замечательны, и гораздо беднее содержанием; журналы же полковника Ушакова состоят всегда из нескольких, ничего не значащих строк, со стереотипными фразами о том, что «великий князь здоров, вел себя и учился хорошо»; так что если бы мы имели перед собою отчеты одного Ушакова или лиц ему подобных, то все подробности о детстве великого князя были бы совершенно утрачены. Кажется, однако, что и Ушаков был не дурной человек и что великие князья его любили. Когда он являлся из отлучек (например, 11 сентября 1802 года, 26 марта 1803 года), то они радостно вскрикивали: «Павлинька, Павлинька!», бросались к нему на шею, обнимали и целовали его.

Впрочем, несмотря на дурное обращение генерала Ламсдорфа, великие князья по чрезвычайной доброте сердца имели некоторую привязанность и к нему, и если верить дневным журналам, то однажды, 3 октября 1802 года, увидавшись с ним после довольно продолжительной разлуки, приняли его с радостными восклицаниями, причем особливо был рад и доволен его присутствию старший великий князь. Достоверно одно: что впоследствии, по достижении уже совершенного возраста и наконец по восшествии своем на престол император Николай никогда не упрекал генерала Ламсдорфа за прошедшее и, напротив, удостоил его нескольких щедрых наград. Всего удивительнее встречать в ежедневных журналах из периода детства великого князя такие замечания кавалеров (журнал 14 июня 1808 года): «Le seul reproche qu'on puisse faire au grand-due Nicolas, e'est de ne pas avoir ete assez ouvert, ni eu assez de franchise dans sa correspondance avec le general Lamsdorf»[20]. От него же требовали откровенности и открытости в сношениях с его всегдашним преследователем.

Но если выбор главного руководителя к воспитанию великого князя и самой даже системы этого воспитания были несчастливы, если жестокое насилование природных его качеств и наклонностей ни к чему не повело и повести не могло; если беспрестанное чтение морали и наставлений по поводу самых незначительных, самых ничтожных ошибок, погрешностей, слов, детских промахов, педантство и мелочность придирок, соединенные с вечным шпионством и карауленьем, должны были только раздражать его самобытный и непреклонно-настойчивый нрав и склонять даже иногда мальчика нарочно делать то, что запрещалось ему без нужды и без причины, то, к сожалению, должно согласиться, что и выбор для него преподавателей был едва ли многим счастливее, чем выбор воспитателей. Некоторые из числа этих наставников были люди весьма ученые, как, например, Шторх, Аделунг, Кукольник; но ни один из них не был одарен способностью овладеть вниманием своего питомца и его уважением к преподаваемой науке; он оставался чужд разнообразным предметам их «усыпительных лекций» (по собственному его выражению), и хотя об успехах великого князя преподаватели представляли императрице Марии Феодоровне аккуратные и обстоятельные рапорты, которым она, конечно, верила и которыми была вполне довольна, но в них было столь же мало правды, как в льстивых донесениях генерала Ламсдорфа и некоторых воспитателей, никогда не пропускавших случая при указании на мнимые успехи великого князя в нравственности, поведении или науках говорить императрице о «нежном материнском сердце» ее и о ее «высокой проницательности» во всем том, что касалось воспитания младших ее детей. На самом деле преподаватели эти даже не сумели внушить великому князю понятия о достоинстве своих наук, о настоящем их назначении и о том применении, которое они могут и должны иметь в государстве и в обществе. В этом отношении весьма замечательно мнение самого императора Николая о некоторых из числа сих преподавателей, высказанное им (26 окт. 1847) в одной из тех откровенных бесед, которыми он удостоивал статс-секретаря барона Корфа, возлагая на него преподавать великому князю Константину Николаевичу науку правоведения. Барон Корф принял смелость выразить, что он предполагал бы, передав великому князю из области теории права одни только общие, самые главные начала, остановиться преимущественно на практической точке, т. е. на исторической и догматической стороне нашего законодательства сравнительно с важнейшими иностранными – словом, на том, что может ему быть полезно и пригодно в высоком призвании будущего помощника русского царя. «Совершенно согласен с тобою, – отвечал государь, – что не надо слишком долго останавливаться на отвлеченных предметах, которые потом или забываются, или не находят никакого приложения в практике. Я помню, как нас (т. е. его с великим князем Михаилом Павловичем) мучили над этим два человека, очень добрые, может статься, и очень ученые, но оба несноснейшие педанты: покойный Балугьянский (умерший статс-секретарем и начальником II отделения собственной его величества канцелярии) и Кукольник (отец писателя). Один толковал нам на смеси всех языков, из которых не знал хорошенько ни одного, о римских, немецких и бог знает каких еще законах; другой – что-то о мнимом „естественном“ праве. В прибавку к ним являлся еще Шторх с своими усыпительными лекциями о политической экономии, которые читал нам по своей печатной французской книжке, ничем не разнообразя этой монотонии. И что же выходило? На уроках этих господ мы или дремали или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные их карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучивали кое-что в долбяшку, без плода и пользы для будущего. По-моему, лучшая теория права – добрая нравственность, а она должна быть в сердце независимо от этих отвлеченностей и иметь своим основанием – религию».

Сводя вместе все сказанное нами, мы приходим невольно к тому выводу, что условия и морального, и умственного воспитания великого князя Николая Павловича были самые невыгодные, даже если и смотреть на них вообще, а тем более для личности, столь богатой и исключительной, требовавшей в руководителях ее знаний, опытности и проницательности совершенно необыкновенных. И если, несмотря на бесконечные препоны, положенные развитию его самостоятельности и особенностей его характера; если, вопреки всем стараниям уничтожить в нем исключительность его натуры, так сказать, опошлить ее и подвести под общий уровень, все-таки из этого тяжкого горнила выработалось нечто столь могучее, самобытное, гениальное и мировое, – то, конечно, Николай всем обязан был единственно своей внутренней силе и той особенной печати, которою Провидение назнаменовало его для исполинской будущности!

При тоске, невыразимой скуке и всегдашнем страхе, которые великий князь Николай Павлович не мог не чувствовать в лета детства своего в присутствии своих холодных и методических преследователей и первых учителей, легко понять, каким счастьем и успокоеньем должно было веять на него от минут, проведенных с нянею, страстно его любившею и вознаграждавшею своими ласками и нежною женскою привязанностью за все эти мучительные дни и часы. Между прочим, необходимо упомянуть здесь об одном обстоятельстве, также весьма замечательном: мисс Лайон, поступившая к великому князю лет 19 или 20, была, следовательно, около 1800–1802 годов в полном цвете лет и притом, как сохранилось предание, – чрезвычайно хороша собою. Генерал Ламсдорф приближался уже к шестидесятым годам, но тем не менее не считал себя еще слишком старым для преследования своими нежностями молодой нянюшки; эта, однако же, как строгая англичанка, всем своим существом преданная долгу и обязанности священной для нее службы, никогда не соглашалась ласково выслушивать старого вздыхателя, что спустя несколько времени повело к непримиримой вражде и к преследованию другого рода с его стороны. В детской великого князя бывало немало весьма неприятных и громких сцен, и он с самых юных лет находился между двух воюющих сторон, совершенно противоположных: одной – благородной, пламенной, прямой и светлой, другой – коварной, эгоистической, холодной и ограниченной.

Обращаясь к подробностям, сохранившимся из этой эпохи, нельзя не остановиться в самом начале на некоторой странности хозяйственных домашних распоряжений, доказывающей, кажется, или беспечность, или недобросовестность в счетах распорядителей.

В первые годы младенчества и детства великого князя было ему делано чрезвычайно большое количество домашних (канифасных) платьев, что легко оправдать в те годы и употреблением, и родом платьев. Но с 1801-го и 1802 годов он начинает часто носить кроме обыкновенного детского платья военные мундиры и при них орденские знаки, в количестве того и другого постепенно все более и более возрастающем, и мы находим цифры, которых значение трудно себе объяснить. Так, например, в течение 1802 года великому князю сшито, кроме прочего платья, 16 измайловских мундиров[21]; при этом заказано шить [их] в Воспитательном доме, и взято 36 звезд ордена Св. Андрея Первозванного, и куплено от купцов 113 аршин лент того же ордена. В 1803 году сделано опять 16 измайловских мундиров, 10 шкиперских, 37 пар разного платья и И фраков (кроме сюртуков и проч.), андреевских звезд заготовлено 72; анненской ленты куплено 15 аршин. В 1804 году сделано 12 измайловских мундиров, 29 фраков и проч.; андреевских звезд – 72. В 1805 году сделано И измайловских мундиров, 30 фраков и проч.; андреевских звезд – 72; куплено андреевской ленты 47 аршин, александровской – 36 аршин. Наконец, в течение 1806 года сделано 11 мундиров, 33 фрака; 58 андреевских звезд, 2 александровских. И так далее, прочие статьи в подобных же размерах!

Между тем Николай Павлович в эти годы отнюдь еще не носил исключительно военного платья, как впоследствии, а напротив, императрица Мария Феодоровна особенно желала, чтобы оба великие князя носили партикулярную одежду и вообще отклонялись от всего военного, как можно более занимаясь науками, – желание, которого исполнение представляло большие затруднения и [которое] было причиною многих неудовольствий: с одной стороны, воспитателям предстояла трудная задача согласовать мнение императрицы с противоположным ему мнением императора Александра Павловича; с другой – великий князь Константин Павлович советами, шутками и насмешками неоднократно также затруднял их действия. Но так как императрица Мария Феодоровна в это время взяла на себя главное попечение о воспитании своих младших сыновей, то Ламсдорф всего более сообразовался с ее волею и стремился к выполнению той программы, которая ею была избрана как норма действий, а в этой программе главным пунктом было: отвлечь обоих великих князей от страсти ко всему военному, и в особенности к внешности военной службы, к которой великие князья, и преимущественно Николай Павлович, с ранних лет обнаруживали чрезвычайную, неодолимую склонность.

Великие князья едва вставали утром с постели, как почти сейчас же принимались за военные игры. У них были (в большом количестве) оловянные солдатики, которых, если нельзя было выходить со двора за дурной погодой или в зимнее время, они расставляли в комнатах по столам; летом же они играли этими солдатиками в саду, строили редуты, крепости и атаковали их. Кроме оловянных солдатиков команда их комплектовалась фарфоровыми. Из прочих игрушек военных у них были еще ружья, алебарды, гренадерские шапки, деревянные лошади, барабаны, трубы, зарядные ящики и проч. Как кажется, эти игры были весьма оглушительны, потому что Ахвердов, не терпевший никакого шума вообще и военного в особенности, нередко приказывал им покрывать свои барабаны платками, чтобы заглушить нестерпимый для него треск.

Кавалеры, и по собственному вкусу, и по приказанию Ламсдорфа и самой императрицы, старались отвлекать своих воспитанников от этих игр, но все-таки сам же Ахвердов, быть может, еще больше прочих не любивший все военное, иногда, в желании сделать приятное великому князю, сам учил его строить или рисовать крепости, делал ему из воску бомбы, картечи, ядра, а также показывал ему, как нападать на гавани и оборонять их. Николай Павлович любил вырезывать разные фигуры из бумаги, например, крепости, артиллерию, гавани, корабли и прочее – и Ахвердов толковал ему, как употреблять эти фигуры для игр.

Несмотря, однако же, на эту приверженность к военным внешностям, великий князь Николай Павлович в детстве вовсе не имел настоящего воинственного духа и во многих случаях был труслив. Так, например, он, будучи 5 и даже 6 лет, чрезвычайно еще боялся стрельбы. В первый раз ему случилось самому стрелять через два дня после того, как ему исполнилось 6 лет, т. е. 27 июня 1802 года; это было в Гатчине. Оба великие князя за несколько времени перед тем сами просили, чтоб им позволили эту забаву; но когда дело дошло до исполнения, то Николай Павлович испугался, стал плакать и спрятался в беседке; Михаил Павлович тоже трусил, но остался, по крайней мере, возле Ахвердова, пока тот стрелял из пистолета.

Заметив в детях такую трусость, их стали часто водить на стрельбу, но они довольно долго продолжали бояться ее. Иногда перед окнами их, в Гатчине, происходило военное ученье, причем некоторые пехотные полки стреляли: Николай Павлович и тут всегда трусил, плакал, затыкал себе уши и прятался. Только в 1806 году он полюбил сам стрелять.

Точно так же он сперва долго очень боялся грозы и фейерверков; когда наступала гроза, раздавался гром и начинала блистать молния, великий князь усердно просил, чтобы закрывали все трубы и принимали другие предосторожности. Грозы он боялся даже в 1808 году, а фейерверков перестал трусить уже с 1804 года. Раз еще при императоре Павле он укрылся от пушечной пальбы за альковом, и когда маленький Адлерберг, отыскав его там, стал над ним насмехаться, то ударил его прикладом ружья в лоб так сильно, что у графа Владимира Феодоровича до сих еще пор остался от этого удара шрам. В другой раз, гуляя в июле 1802 года в Гатчине, Николай Павлович не решился обойти кругом всю крепость – так он боялся пушек.

С самого детства также он не мог смотреть ни с какой высоты или стоять на узком пространстве, не подвергаясь сильным головокружениям, и, между тем как боязнь грома и стрельбы у него со временем прошла, ему никогда, даже и до позднейших лет, не удалось превозмочь неприятного физического ощущения, сейчас описанного.

Мы упомянули о молодом Адлерберге: он – ныне министр императорского двора, канцлер российских орденов, командующий Императорскою главною квартирой, генерал-адъютант и граф[22] – принадлежал к числу первых товарищей в играх великого князя Николая Павловича. Начальное знакомство произошло следующим образом. В то время, когда полковница Адлерберг состояла при великом князе, сын ее Владимир, четырьмя годами старше Николая Павловича, иногда приходил на его половину, к своей матери. Однажды, кажется в 1799 году, великий князь, идя с своею нянею к императрице, увидал маленького Адлерберга, который так ему понравился, что он сейчас же схватил его за руку и хотел непременно вести с собою, чтоб вместе играть у императрицы. Графиня Ливен, г[оспо]жа Адлерберг и прочие гувернантки стали останавливать великого князя и уговаривать, чтоб он шел один, так как им известна была привязанность императрицы Марии Феодоровны к этикетным формам и отвращение ее от всякой фамильярности с частными лицами. Но великий князь был непреклонен как всегда и с криком и слезами требовал выполнения своего желания. Тогда няня, мисс Лайон, видя, что эта сцена может очень долго продолжаться и только послужит усилению упорства маленького ее питомца, со всегдашнею смелостью взяла на себя ответственность пред императрицею и позволила великому князю вести с собою за руку сына г[оспо]жи Адлерберг. Императрица, при виде вошедших вместе детей, была сначала не совсем довольна таким своевольным распоряжением; но скоро все переменилось, потому что император Павел взял под свое покровительство представленного ребенка, который притом понравился и самой императрице, и результатом было, что не только молодому Адлербергу дозволили приходить иногда к великому князю, чтоб разделять его игры, но подобное же дозволение последовало и нескольким другим мальчикам, особливо же по воскресеньям и праздникам.

К этому числу принадлежали: принц Адам Виртембергский, внук графини Ливен-Фитингоф, Панаев (сын находившейся при великом князе дамы, умерший в 1856 году, комендантом в Киеве), два брата графы Завадовские (которых отец был впоследствии министром народного просвещения), графы Апраксины, два брата Ушаковы (сыновья кавалера: из них один теперь шталмейстером при высочайшем дворе) и племянники кавалера Ахвердова. <..>

Ежедневными же товарищами игр Николая Павловича были брат его Михаил Павлович и сестра Анна Павловна. С первым они тешились военными играми, строили крепости (в комнатах из стульев, в саду из земли), атаковали их своими солдатами и впоследствии, когда несколько миновался их страх к выстрелам и огнестрельному оружию, стреляли по ним из пистолетов. Все военное было до такой степени на первом плане, что даже когда Николай Павлович строил дачу для няни или гувернантки из стульев, земли или игрушек, то он никогда не забывал укрепить ее пушками, «для защиты». Михаил Павлович, будучи гораздо живее своего брата, столько же любил разрушать, сколько тот любил строить крепости, гавани, мосты и проч., и потому старший брат часто боялся даже присутствия младшего для своих построек.

Склонность Николая Павловича к строительной части начала выражаться довольно рано: в его играх заметно было стремление ко всякого рода постройкам. И впоследствии из всех учебных занятий своих великий князь всего более любил уроки полковника Джанотти, преподававшего ему инженерную часть; а когда он уже был на престоле, часто говорил «мы, инженеры», «наша инженерная часть» и т. д. У Михаила Павловича, напротив, к строительной части вовсе не было симпатии, и его живость в играх составляла совершенную противоположность с терпением, спокойствием и усидчивостью старшего брата, когда тот принимался за свои постройки. Но оба они одинаково сходились во вкусах ко всему военному, и нередко утром один из них шел будить другого, надев гренадерскую шапку и с алебардою на плече, для рапорта. Иногда же, подражая часовым, которых у них так много было перед глазами, они по целым часам стояли на часах, и даже, – сохранилось предание, – несмотря на строгий присмотр кавалеров, иногда по ночам вскакивали с постели, чтобы хоть немножко постоять на часах с алебардой или ружьем у плеча.

С Анною Павловною игры были совершенно другие. Она более всего любила представлять императрицу. Братья устраивали карету из стульев, великая княжна садилась в нее, а они скакали по сторонам верхом, разумеется, на воображаемых конях, как бы конвоируя ее. После коронации Александра I у детей осталось в памяти воспоминание о тогдашних праздниках, и они часто представляли коронацию: императрицею была опять великая княжна, а императором всегда – Николай Павлович. Для этого они навешивали на себя все куски материй и платья, какие только можно было достать на половине великой княжны, для представления же бриллиантов, короны и проч, употребляли кусочки стекол в виде груш, ромбоидов и проч., которые, по тогдашней моде, бахромой привешивались под люстры в каждой комнате.

Летом великие князья также нередко работали в отведенных им садиках: копали, возили землю в тачках, сажали цветы, капусту и проч., столярничали, играли в мячики и в воланы, стреляли из лука, удили рыбу и проч.

Игры эти бывали обыкновенно весьма шумны, о чем постоянно писали все кавалеры в журналах всех годов этого периода, от 1802-го и до 1809 года. Поминутно встречаются в них жалобы на то, что великий князь Николай Павлович «met dans tous ses mouvements trop de violence»; «dans ses jeux il finit presque toujours par se blesser ou blesser les autres»; «ses jeux sont trop bruyants et trop pleins de mauvaises manieres»[23]; говорят про его страсть кривляться и гримасничать; наконец, в одном месте при описании его игр, читаем: «Son humeur est si peu sociable, qu'il a prefere de rester seul et dans une parfaite inactivite, que d'etre aux jeux. Cette bizarrerie ne pouvait provenir que de ce que les jeux de m[ada]me sa soeur et de monseigneur son frere ne lui plaisaient point et qu'il n'a point ete capable du moindre effort de complaisance; et malgre toutes les recommandations il ne s'est nullement prete aux raisons qu'on lui donnait»[24]. Кроме того, игры эти редко бывали миролюбивы: почти всякий день случалась или ссора, или даже драка: Николай Павлович был до крайности вспыльчив и неугомонен, когда что-нибудь или кто-нибудь его сердили; чтобы с ним ни случалось, падал ли он или ушибался, или считал свои желания неисполненными, а себя обиженным, он тотчас же произносил бранные слова (например, иногда называл своего брата дураком), рубил своим топориком барабан, игрушки, ломал их, бил палкой или чем попало товарищей игр своих, несмотря на то что очень любил их, а к младшему брату был страстно привязан; иногда же вспыльчивость свою простирал до того, что плевал в лицо великой княжне Анне Павловне.

Впрочем, ссоры эти были недолговременны: великих князей разлучали, зачинщика или виноватого ставили в угол или на колени, отсылали на весь день в его комнату, где он должен был пить чай или ужинать один, сажали посреди комнаты на целый час на стул, иногда заставляли Николая Павловича явиться перед каким-нибудь посланником с короткой шпагой его младшего брата и проч.

Наказанья эти и разлука очень часто вели только к тому, что возбуждали живейшую симпатию и сожаление о наказанном в том, который избегнул наказания. Каждый из двух братьев старался обыкновенно заступаться за другого: в большей части случаев Михаил Павлович при ссорах и спорах их с Анной Павловной брал сторону брата, а не сестры. За то и Николай Павлович отвечал своему брату, как уже сказано, самою нежною привязанностью, и Арсеньев замечает в одном из рапортов своих: «Si nous boudons l'un des deux pour quelque faute que nous voulons faire sentir, presque toujours l'autre, qui n'est pas fautif, plaint l'autre et joue sans plaisir. Ils sont francs, sensibles et ils s'aiment»[25]. Обоюдная любовь братьев доходила до того, что если, например, один из них был болен, то другой не хотел никуда выходить из своей комнаты, даже к императрице, хотя им бывало там очень весело по вечерам.

Все вообще поступки Николая во время его детства показывают смесь некоторых недостатков и шероховатостей характера с самым превосходным, любящим сердцем, в котором ему никогда не отказывали и его воспитатели. Чувствительность его была чрезмерна, и множество примеров тому встречаются в журналах. Вот некоторые из них.

Однажды в Павловске, расшалившись, великий князь выпрыгнул в окно, но, по счастью, не сделал себе вреда, так как дело происходило в нижнем этаже. Об этом было донесено императрице, и на другой день дежурный кавалер (Ахвердов), желая произвести больше впечатления, вздумал сказать, что императрица так была испугана, что могла бы умереть. Великий князь раскаивался, жестоко сожалел о своем поступке, а услыхав о возможности смерти императрицы, вскричал с чувством: «Вместо того, чтоб маменьке умирать, я себя лучше отдам».

Ко дню рождения его, в 1802 году, г[оспо]жа Адлерберг, в первый еще раз отсутствовавшая, прислала поздравительное письмо. Великий князь так был им обрадован и тронут, что принялся целовать его.

В 1802 году мисс Лайон рассказывала Ахвердову, что года за два перед тем, в Петергофе, неосторожный часовой чуть было не убил своим ружьем великого князя, когда она несла его мимо на руках, но что придворный лакей бросился вперед и отклонил ружье, с некоторою опасностью для собственной жизни. Николай Павлович, слушавший этот рассказ, вскричал со слезами на глазах: «ah! le fou, le mauvais sujet»[26], – и отворотился к окну, чтобы скрыть свое волнение.

На одной прогулке в Павловске оба великие князья и великая княжна увидали мальчишку крестьянского, который жестоко обращался с измученной или слабой лошадью и беспощадно ее бил. Они все трое пришли в негодование и грозились пожаловаться тотчас же императрице, которая немедленно прикажет выгнать его из Павловска.

Известный (с комической стороны[27]) поэт граф Хвостов поднес великому князю книгу свою, в предисловии которой было сказано, что автор представляет эту книгу Николаю Павловичу подобно тому, как Сумароков поднес такую же императору Павлу. Услыхав эти слова, великий князь схватил книгу и поцеловал то место, где стояло имя его родителя. Точно так же, когда ему показали в первый раз, в Приорате, в Гатчине, стулья с высокими спинками, на которых находится шифр Петра Великого, он подошел к одному стулу и молча поцеловал изображение имени великого своего пращура.

Однажды между великими князьями завязался спор о том, кто лучше из двух няней их: мисс Лайон ли, ходившая за старшим, или мистрис Кеннеди, ходившая за младшим. Николай Павлович заносчиво утверждал, как всегда, что его няня лучше; Михаил Павлович, не успев взять верх в споре, заключил его объявлением, что обе няни их равно умны. Но старший брат, не желавший все-таки уступить кому-нибудь свое первенство, подумав минуту, сказал: «Моя все-таки лучше, она – добрее!».

Великим князьям нужно было раз ехать гулять, но шел дождь, и они решительно отказались от прогулки, говоря, что не хотят мочить людей и что притом не любят гулять в экипаже. В этот же день младший в чем-то провинился, покуда они были у императрицы, и, воротясь оттуда, старший рассказывал своему дежурному кавалеру, что «у него все время были слезы на глазах от страха за брата, который мог рассердить императрицу своим упрямством, но что, слава Богу, она ему простила».

Всего яснее нежное и любящее сердце Николая Павловича выразилось в привязанности к мисс Лайон. Выше уже было замечено и здесь снова должно повторить, что ее объятия и ее ласки были для него убежищем от холодной методичности и несносного формализма воспитателей; были вознаграждением за ту скуку и систематическую мелочность, с которою они следили все его поступки и слова. Когда ему или его брату кавалеры что-нибудь запрещали (в том числе самые невинные вещи: например, отворить окно в карете во время прогулки и проч.), то великие князья говаривали: «Ну, хорошо, так мне няня это позволит», – ясное выражение того, что они считали няней своим прибежищем и существами, всего больше готовыми сделать им удовольствие.

Но в 1803 году мисс Лайон должна уже была, по истечении семилетнего срока, оставить службу при великом князе. Зная привязанность мальчика, его начали приготовлять к этой разлуке исподволь. Мистрис Кеннеди однажды стала рассказывать ему, что видела во сне, что мисс Лайон выходит замуж и оставляет службу; тогда Николай Павлович принялся плакать, говоря, что он этого не хочет; но с тех пор стал подозревать предстоящую разлуку.

5 мая того года весь двор переезжал в Павловск и, по словам журнала, «le grand-due Nicolas a ete inquiet depuis le moment qu'il s'etait leve, sur le compte de sa bonne, dont il paraissait en quelque maniere se douter de la separation qu'il apprehendait. Il etait distrait et pensif avant le depart; a plusieurs reprises on l'appergut s'essuyant furtivement des larmes qu'il cherchait en vain a cacher aux yeux qui l'observaient… Je ne congois pas (говорил он, не видя ее) ce qui peut etre arrive a ma bonne, demain je lui ecrirai pour savoir de ses nouvelles»[28].

На другой день он действительно написал к ней (вероятно, по-русски): «Ма chere bonne, je suis fache que vous ne soyez pas venue. Je vous prie de venir me voir»[29]. Он написал это письмо сам собою, сначала сам, сочинив его карандашом, а на другой день уже переписав чернилами при помощи Ахвердова.

Но нечего было делать: в июне 1803 года мисс Лайон вышла замуж и весьма уже редко стала навещать своего прежнего питомца. Про одно из последующих свиданий Ахвердов рассказывает так: «La reception que le grand-due Nicolas fit a son anglaise etait de la tendresse qui est encore si grande, que lorsque m[onsieu]r le general Lamsdorf lui disait le soir, qu'avan“ ant en age il fallait se defaire de ces habitudes de petit enfant de se jeter dans les bras de sa bonne, et qu'il lui demanda s'il voulait y retourner, il repondit par un regard accompagne d'un soupir qui disait qu'il s'y serait jete»[30].

При расставании с своею нянею, перед ее браком, Николай Павлович подарил ей на память свой портрет в медальоне, окруженном бриллиантами, и с золотою толстою цепью для ношения на шее. Великий князь Николай Павлович представлен на этом портрете по грудь, в измайловском мундире, с прекрасно вьющимися, ненапудренными волосами. Г[оспо]жа Вечеслова свято сохраняла драгоценный подарок, – на своем портрете, писанном масляными красками, изобразила себя с этим медальоном на груди. <..>

Несмотря на свои воинские игры, которые, казалось бы, заставляли предполагать и воинственное расположение духа, великие князья в детстве оба были застенчивы и, кроме описанного уже нами страха стрельбы и грома, трусили и многих других предметов, причем кавалеры неоднократно замечали, что старший гораздо трусливее младшего.

Стараясь отвратить первый из этих недостатков, Ахвердов писал императрице в одном из рапортов, что полезно было бы для великих князей, если б императрица чаще брала их к себе на половину и если б они более видели людей посторонних, потому что тогда Николай Павлович, конечно, потеряет «l'air gauche et embarrasse qui souvent defigure son bel exterieur»[31]. Императрица приняла этот совет, и, по ее желанию, великому князю представлялись разные лица. Сначала он обнаруживал большую робость – так было 10 августа 1802 года, в первый прием князей Куракина и Прозоровского; потом при приеме командира Измайловского полка Малютина, являвшегося от имени полка с поздравлением его шефа по случаю дня тезоименитства, и т. д. Робость эта продолжалась даже еще в 1804 году, и дежурный кавалер замечает, что когда к великому князю в январе этого года являлся генерал Аракчеев с несколькими офицерами, то он принял их «очень застенчиво, хотя и знал вперед об этом приеме». Подобную же застенчивость показывали оба великие князя, когда им случалось быть в лагере и видеть большое собрание военных. Тогда, встречаясь с военными, они уже издали снимали шляпу, кланялись и очень боялись, чтобы их не взяли в плен. Кавалеры записали о сем еще в 1803-м и даже в 1804 годах.

Впоследствии, однако же, застенчивость прошла, и в журнале 28 января 1808 года говорится о том, что испанского посланника великий князь принял с большою свободою и достоинством, а на другом приеме всех представлявшихся принял «avec une aisance et une decence admirables»[32].

Вначале трусливость великих князей простиралась до того, что они, например, боялись даже ступить на маленький фрегат, стоявший в Павловске. Чтоб приучить мальчиков к пугавшим их пушкам, снастям и проч., начальник императорских шлюпок, капитан Клокачев, подарил им в сентябре 1802 года небольшой 74-пушечный корабль (из красного дерева), который особенно понравился Николаю Павловичу. На всех частях корабля были поставлены нумера, и великий князь по целым часам расспрашивал Клокачева о названии, назначении и употреблении сих частей. Первоначальная трусость была причиною того, что он обратил именно особенное внимание на морскую часть, и пристрастие к ней скоро дошло до такой степени, что когда однажды, в 1802 году, княгиня Дашкова спросила его, какую службу он больше любит, то он отвечал: «Морскую и кавалерийскую».

Кроме морских подробностей великим князьям объясняли также подробности некоторых других отдельных военных частей, посредством игр и игрушек: выше уже было упомянуто, что Ахвердов (может быть, и прочие кавалеры тоже) сообщал Николаю Павловичу первые понятия об артиллерийском и инженерном деле. Точно так же генерал Корсаков передал ему первые понятия о части пионерной[33]: в конце 1802 года он поднес обоим великим князьям маленькие понтоны со всеми их принадлежностями и даже инструментами[34], а на другой день прислал пионерных офицеров для объяснения построения и употребления понтонов.

Тот же генерал Корсаков представил им 15 июня 1802 года небольшие пушки, нарочно для них сделанные.

Но в числе занятий, которыми Николай Павлович любил забавляться в своем детстве, должно в особенности указать на рисование. Между тем как младший брат никогда не чувствовал к этому искусству ни малейшей склонности[35], старший с самого нежного возраста имел к нему такое особенное расположение, что не проходило дня, в который он не употребил бы нескольких часов на любимое свое занятие: можно сказать без преувеличения, что Николай Павлович не менее любил рисовать, чем играть в военные игры. Михаил Павлович, почти во всем ему подражавший по его примеру, много раз пробовал приниматься за рисованье; но у него ничего не выходило, и, при недостатке терпения, обыкновенно кончалось тем, что он замарывал или рвал рисунок, бросал его и шел играть. Великий же князь Николай Павлович усердно рисовал всякий день. В первое время он заставлял которого-либо из своих кавалеров (особенно Ахвердова), иногда герцога Людвига Виртембергского, нарисовать что-нибудь карандашом, а сам раскрашивал красками, и многие такие рисунки посылались в подарок императрице или бывшей гувернантке, г[оспо]же Адлерберг, или дарились няне; но потом великий князь рисовал все сам, простыми или пастельными карандашами, или же водяными красками.

Другим любимым занятием Николая Павловича была игра в шахматы, о которой упоминается в журналах с конца 1804 года. Здесь также выказывалась совершенная разность натур обоих братьев: старший все только нападал и действовал натиском, младший хитрил и озадачивал его неожиданными, остроумными ходами.

Кроме шахмат, великие князья играли (с 1808 года) еще в бостон, но Николай Павлович не умел оставаться хладнокровен: когда проигрывал, выходил из себя и даже рвал карты. Великие князья играли также в лото.

Кавалеры неоднократно отличали в своих журналах, начиная с 1802 года, что Николай Павлович во всем своем обращении почти всегда серьезен, медлен, задумчив, кроме игр, и, обыкновенно относя эти качества к быстрому его росту и значительному перевесу физической стороны над моральною, вообще полагали, что у младшего брата больше ума и всяких интеллектуальных способностей. Между тем сам Николай Павлович, как кажется, с верным детским инстинктом, очень хорошо оценял и своего брата, и самого себя. Отдавая Михаилу Павловичу преимущество в остроумии, наружном блеске и ловкости, он оставлял за собою командование и начальство во всех играх и с самоуверенностью хвалил одного себя, тогда как Михаил Павлович, чувствуя превосходство старшего брата, всегда хвалил его, а не себя. Младший был с детства насмешлив, и Николай Павлович, не умея или не желая насмехаться над другими, употреблял для этого своего брата, которого нарочно подстрекал и подзадоривал на насмешки и подшучивания, и в то же время, с своей стороны, не сносил никакой шутки, казавшейся ему обидою, не хотел выносить ни малейшего неудовольствия: одним словом, он как бы постоянно считал себя и выше, и значительнее всех остальных.

Раньше всех других уроков начались (в 1802 году) уроки танцевания, которые давал знаменитый в то время французский танцевальный учитель Лепик, которого в 1807 году заменил Юар. Оба великие князья чувствовали к танцам, уроки которых давались по три и четыре раза и никак не менее двух раз в неделю, необыкновенное отвращение. Но с исхода 1803 года это переменилось: они стали часто танцевать у императрицы, где им было очень весело: танцевали под орган контрдансы, полонезы и англезы, у себя в комнатах или у императрицы, иногда даже на балах, и все это с таким удовольствием, что Николай Павлович не мог дождаться времени, когда идти к императрице или на бал; 24 ноября 1803 года великие князья вместе с великою княжною Анною Павловною танцевали у себя маленький балет, сочиненный последнею.

Не так было с музыкою. Возненавидев ее с самого начала, оба великие князья никогда уже не изменяли этой ненависти. Первые уроки музыки начались, кажется, с марта или апреля 1804 года, потому что в марте упоминается в приходо-расходных книгах о покупке нового фортепиано (у Февриера), а около половины года в журналах идет уже речь об уроках фортепианных, происходивших без прилежания и без всякой внимательности. Уроки эти давал Теппер. Ни на него, ни на его преподавание Николай Павлович не обращал ни малейшего внимания, и не проходило почти ни одного урока музыки без записки в дневные рапорты жалоб учителя и кавалеров. Иногда, вместо того чтобы слушать первого, великий князь упорно забавлялся с педалью, так что Теппер, чтобы прекратить забаву и заставить себя слушать, принужден бывал вынимать педаль совершенно вон. Всего два только раза встречается в журналах упоминание о том, что музыка доставила удовольствие великому князю, но и эти оба раза [были] прежде, чем он начал брать сам уроки на фортепиано. Один раз это случилось 7 сентября 1802 года. Будучи в комнатах у великой княгини Марии Павловны, говорит в журнале своем дежурный кавалер, великие князья Николай и Михаил Павловичи «preterent beaucoup d'attention au jeu de m[ada]me Marie sur le forte-piano, quoi qu'ils m'avaient toujours dit qu'ils n'aimaient pas la musique et qu'ils preferaient le tambour»[36]. Другой раз, 20 января 1804 года, присутствуя у императрицы Марии Феодоровны на концерте, Николай Павлович пришел в такой восторг от игры тогдашнего знаменитого скрипача Роде, что, воротясь к себе, со всегдашнею стремительностью своею хотел сейчас же учиться играть на скрипке. Быть может, это желание, высказанное с большим нетерпением и горячностью, было первым поводом к началу музыкальных уроков; но вскоре великий князь до такой степени возненавидел музыку, музыкальные уроки и музыкального учителя, что Теппера принуждены были отпустить[37]. Но если Николай Павлович не имел наклонности к музыке инструментальной, то ему очень нравилось пение придворных певчих, и этот вкус развился в нем с самого юного возраста, так что еще в 1803 году, в Великий пост, он несколько раз, возвращаясь от церковной службы, рассказывал своим кавалерам, как ему нравилось церковное пение и как ему жалко, что певчие мало пели. Однажды он воротился совсем взволнованный и говорил, что «певчие пели так хорошо, что ему хотелось плакать»[38].

Впрочем, охота к церковному пению еще не доказывала расположения к молитве, и должно предполагать, что в ту эпоху Николай Павлович был, напротив, даже очень невнимателен во время богослужения, потому что дежурные кавалеры отмечают в виде особенных исключений те дни, в которые он был во время церковной службы «внимательнее обыкновенного».

Обоих братьев водили к обедне всякое воскресенье и всякий большой праздник, и они стояли обыкновенно на хорах; о причащении же великого князя Николая Павловича в журнале упоминается в первый раз в 1803 году (21 февраля), т. е. тогда, когда ему было от роду 6 лет и 8 месяцев.

За две недели до того духовник императорской фамилии, отец Павел Криницкий, в воскресенье перед обеднею пришел к великому князю толковать ему о значении и употреблении крестного знамения, о необходимости молиться Богу, о превосходстве молитвы «Отче наш», о ее содержании и разуме. Этот первый урок Закона Божия продолжался около четверти часа, и духовник обещал приходить для подобных же толкований всякий день.

Накануне причащения он приготовил к нему великого князя; но исповедовался Николай Павлович в первый раз, предполагать должно, лишь в 1804 году, потому что только начиная с этого года встречается постоянно в приходо-расходных книгах в каждом марте месяце статья: «Выдано, по повелению Ее Императорского Величества Императрицы Марии Феодоровны, духовнику Павлу Криницкому, за исповедь, 200 рублей».

«В отношении религии, – говорил император Николай статс-секретарю барону Корфу (на аудиенции 26 октября 1847 года), – моим детям лучше было, чем нам, которых учили только креститься в известное время обедни, да говорить наизусть разные молитвы, не заботясь о том, что делалось в нашей душе».

После уроков танцевания и уроков Закона Божия начались уроки французского языка, которые стала давать императрица Мария Феодоровна лично. <..> Эти уроки продолжались ежедневно, с большою аккуратностью, но, кажется, не без большого труда, потому что даже и позже, когда явился для систематического преподавания учитель Дю-Пюже, великий князь долго не переставал иметь какое-то отвращение к французскому языку, иногда прятал книги, чтоб не учиться. «Et cela (говорит дежурный кавалер в апреле 1803 года) cause des difficultes qu'il у rencontre. Sachant beaucoup de mots et comprenant presque tout ce qu'on dit, on ne peut parvenir a le faire dire la plus petite phrase»[39]. На замечание о сем кавалера он отвечал «avec un ton repentant, qu'il ne savait pas lui-meme pourquoi il se conduisait ainsi, qu'il tachait de bien faire, mais qu'il ne pouvait pas reussir»[40]. Будучи уже семи лет, великий князь лишь с большим трудом мог связать и выговорить французскую фразу.

Первым учителем русского языка для великого князя Николая Павловича была его няня, мисс Лайон, учившая его русской азбуке. Нет сомнения, что ему показывали русские буквы и его гувернантки, подобно как упоминается о том про великого князя Михаила Павловича, но это относится ко времени раньше 1802 года, а журналов старее сей эпохи не сохранилось.

Первые настоящие уроки в русском языке начались с дежурным кавалером (на этот раз Ушаковым) в октябре 1802 года, и после того уже всякий день давал урок в этом языке тот кавалер, чья была очередь дежурить при великом князе, но безуспешность прежних занятий доказывается тем, что он, при начале правильных уроков, знал всего только 13 русских букв, которые и старался сам применять к словам. Но с этого времени он начал учиться довольно хорошо, даже с удовольствием, так что в конце ноября уже сам разбирал заглавия басен, которые ему читали кавалеры.

Писать буквы русской азбуки великие князья пробовали еще в сентябре 1802 года, но, вероятно, лишь для игры, потому что не только Михаил, но даже и старший брат не могли еще читать; первые же уроки чистописания, и притом по-французски, начал давать в ноябре того же года французский учитель Дю-Пюже, имевший прекрасный почерк, как видно из рапортов, писанных императрице, но у Николая Павловича образовался свой почерк, нисколько не походивший на почерк его учителя чистописания.

О немецких уроках упоминается в журналах не раньше января 1804 года; во всяком случае, они начались никак не прежде 1803 года, потому что в конце 1802 года оба великие князя не понимали еще ни одного слова по-немецки: к ним однажды, 14 сентября 1802 года, была приведена маленькая дочь герцога Александра Виртембергского, теперь вдовствующая герцогиня Кобургская, но они с нею не играли, и на вопрос кавалера отвечали «d'un air consterne, qu'ils rie savaient pas sa langue[41].

Немецкий язык довольно нравился Николаю Павловичу, которого учил ему известный Аделунг, преподававший впоследствии великим князьям также языки латинский и греческий. Но в сих последних языках было точно так же мало успеха, как в музыке; в течение 1806-го, 1807-го, 1808-го и 1809 годов жалобы преподавателя и кавалеров на небрежность, нерадение и малые успехи Николая Павловича не прекращались (так, например, Арсеньев однажды пишет: «II a fallu employer la menace de la baguette, et beaucoup de bruit pour faciliter la conjugaison des verbes latins»[42]) и оба языка эти были им позабыты почти в одно время с прекращением их уроков[43].

Русской истории и русской географии учил Ахвердов; всеобщей истории и всеобщей географии – Дю-Пюже на французском языке.

С половины 1804 года Николай Павлович начал брать уроки арифметики, также у Ахвердова, с 1806 года – геометрии, с 1808 – алгебры и начал инженерного искусства у Крафта. Математические уроки великий князь брал неохотно.

Уроки физики давал с 1807 года статский советник Крафт. Эта наука, напротив, очень заинтересовала великого князя.

Рисованью начал учить с 1 января 1804 года профессор Акимов. Уроки эти великий князь чрезвычайно любил, и после них почти никогда не бывало жалоб в рапортах императрице.

Уроки верховой езды начались летом 1803 года, и при них великий князь с самого уже начала не обнаруживал никакого страха. Учил его придворный берейтор Эггер.

Около конца 1804 года русский учитель Ахвердов и французский учитель Дю-Пюже подавали императрице рапорты, содержавшие в себе как бы общие обзоры всех познаний обоих великих князей. Из этих обзоров явствует, что на 8-летнем возрасте своем Николай Павлович занимался следующими предметами и знал из них следующее: по-французски читал, писал под диктовку, списывал из книг, заучивал наизусть идиллии Дезульер, пассажи из Флориана, Геснера, из маленького Лабрюэра (сочинения Жанлис)[44] и т. д. По-русски занимался чтением церковной печати[45] (по Псалтыри); арифметикою, из которой знал четыре правила; чтениями из естественной истории и из повествований в стихах и прозе; проходил географию Российского государства, русскую грамматику; и сочинял (у обоих учителей) небольшие письма по-русски и по-французски. Упражнения в сочинении мало нравились великому князю, так что даже в 1806 году, когда ему приходилось писать сочинения, «il commengait par soupirer et par dire que c'etait pour lui la chose la plus difficile du monde»[46], и не прекращал своих жалоб во все продолжение писания. Ко всему этому учителя прибавляют, что почерк у него был хороший.

Сохранились еще подробности о первых книгах, которые узнал великий князь Николай Павлович: уже в 1802 году гувернантки рассказывали или читали обоим братьям маленькие повести из «Magasin des enfants»[47] и «Magasin des adolescents»[48]; Ахвердов принес им «Золотое зеркало»², которое они рассматривали с величайшим любопытством, как и «Индостанские виды», рисунки Чесменского сражения с описанием его и книжку (подаренную им императрицею), которая изображала сцены храбрости австрийских солдат во время войны 1799 года с французами[49].

В конце 1803 года Николай Павлович уже сам читал русскую историю, сильно порицал вражды удельных князей и приходил в восторг от Владимира Мономаха, который, побив половцев, оставил всю добычу воинам.

Наконец в 1804 году у Николая Павловича было уже много книг: азбука французская, азбука натуральной истории, книга для чтения Шридера, открытие Америки (три тома), натуральная история с оловянными фигурами, «Деяния Петра Великого» Голикова, «Естественная история» Бюффона, сочинения Ломоносова, «Пространное землеописание», грамматика немецкая; на французском языке: географический лексикон Гютри; исторический лексикон; сочинения: Лафонтена, мадам Дезульер, Геснера, Беркена; извлечения из Плутарха и пр.

Сверх того, куплены были ландкарты и глобусы; чернильница была одна посеребренная, другая черная с красным бархатом; аспидная доска была вделана в стол.

По мнению кавалеров, занятия с учителями должны были принести великому князю Николаю Павловичу кроме приобретения знаний еще ту особенно пользу, чтобы он сделался меньше резок в своих манерах и своем обращении не только с приближенными, но и с братьями и сестрами своими. Так они твердили императрице в конце 1802 года, когда начинались уроки; но результаты не оправдали этих ожиданий, и впоследствии кавалеры не переставали жаловаться на грубые манеры великого князя в обращении со всеми его окружающими (кавалерами и прислугою), и особенно во время военных игр. В половине 1803 года кавалеры говорят про обоих великих князей: «ils s'oublient souvent et croyent qu'il faut etre grossier quand ils font les militaires»[50]. Но и вне военных игр манеры и обращение Николая Павловича оставались не менее грубыми, заносчивыми и самонадеянными. В 1804 году (журнал 15 декабря) читаем про «ton tranchant, avec lequel il a parle a table des affaires politiques»[51]; в журнале 17 февраля 1805 года – про то, что великий князь «temoigne par ses mines, plus d'une fois dans la journee, l'envie de contredire ceux qui desapprouvaient ses fautes, et cedait plutot a la fermete qu'aux remontrances»[52]; в журнале 22 февраля того же года: «Avec ses gens, il est extremement porte a brusquer son monde»[53]; 6 октября 1805 года: «Au souper, il dispute avec un ton eleve sur ce que je devais le dispenser d'ecrire sa dictee le lendemain»[54]. Он часто спорил с учителями своими, даже насчет самого предмета преподавания. Например, с Ахвердовым он спорил об орфографии некоторых русских слов еще в 1804 г., с учителем каллиграфии о том, как надо держаться во время писания и как расстанавливать строки и проч. – так что, как кажется, кавалеры пришли наконец к убеждению, что Николай Павлович обладает весьма ограниченными способностями, и вот по этому предмету два любопытные отзыва в рапортах: «II est curieux, attentif а се qu'on lui raconte, avide de savoir, mais des qu'il doit travailler lui-meme, son application n'est que de peu de duree et Unit par degenerer en distraction»[55]; а в журнале 17 августа 1807 года: «Ses legons, surtout celles qui demandent de la reflexion, ne sont pour la plupart que mediocres»[56].

Здесь должно упомянуть о том, что с 1805 года при великих князьях состояло уже не три кавалера, а шесть: три прежние (Ахвердов, Арсеньев, Ушаков), и, сверх того, действительный статский советник Дивов, коллежский советник Вольф и майор Алединский.

Развивающаяся перед нами молодая жизнь так впоследствии была велика и исторически, и морально, что всякая черта ее должна быть драгоценна для потомства, потому мы не можем отказать себе в удовольствии заключить наш обзор этого периода ее приведением нескольких мелких подробностей из вседневной жизни великого князя.

Вставал он между 7-ю и 8-ю часами утра и одевался весьма лениво и медленно, особливо с тех пор, как отошла от него мисс Лайон.

Утром пил чай, за обедом обыкновенно кушал немного, за ужином иногда удовольствовался куском черного хлеба с солью, но временами кавалеры принуждены были останавливать его в том, что клал в рот слишком большие куски или пил «indecemment, avec une precipitation qui avait l'air d'avidite»[57].

Оба великие князя особенно любили икру и мороженое и, несмотря на это, когда и то, и другое было однажды запрещено Михаилу Павловичу, старший брат его сам добровольно от них отказался.

Ложился он спать в 10-м часу вечера и, прежде чем лечь, писал обыкновенно свой журнал, но, большею частью, с неохотою, и однажды (в декабре 1805 года) дежурный кавалер замечает в своем журнале, что великий князь пишет свой журнал, по обыкновению, совершенно машинально, и сначала все пробует, не станет ли думать «за него кавалер».

Здоровье его было вообще весьма хорошее, и только изредка беспокоили его желчь и глисты, которые иногда заставляли его страдать довольно долго, до тех пор, покуда вследствие лекарств, и особливо рвотного, предписанных доктором (сначала Бек, потом Блок, наконец Крейтон), желчь или глисты выходили у него горлом. Иногда, но редко он страдал запором и кашлем.

Великий князь Николай Павлович никогда не пудрился, но завивался, как видно из того, что в числе прочих покупаемых вещей в счетах показано немалое количество бумаги для завивки.

Волосы стриглись у него редко и всегда французами, которым за это платили по 100 и по 50 руб. за раз.

Ногти стриг камердинер, этого действия великий князь терпеть не мог и сердился на камердинера, когда тот появлялся с подобным намерением.

Ванна была жестяная, с таким же ковшиком.

Комнаты великого князя были содержаны, как кажется, не совсем тщательно, потому что необходимо было покупать искусственный состав для истребления в собственных внутренних комнатах клопов (этот состав покупался и для других половин великокняжеских).

В годы детства для обихода великого князя требовались разные предметы, которые впоследствии никогда не были у него в употреблении, например, туфли. Он всегда их употреблял, ложась и вставая; лайковые перчатки, которые он носил только от 1806 года по 1810 год, и потом уже навсегда заменил замшевыми; наконец, трость.

Великих князей рано стали возить не только в театр, но и в придворные маскарады, для которых Николаю Павловичу делалось особенное маскарадное платье: упоминается о розовом гродетуровом платье и о черном из какой-то шелковой материи. Но великий князь, страстно любивший театр и даже сам иногда (например, 24 ноября 1803 года, 12 мая 1805 года и пр.) на половине великой княжны Анны Павловны исполнявший роли в комедиях, операх и балетах, не мог вначале терпеть маскарадов и рассказывал кавалерам после первого, в котором участвовал (в феврале 1804 года), что «le domino lui paraissait un habillement ridicule, les masques des figures hideuses et effrayantes, et qu'il aurait eu peur, si sa majeste I'imperatrice n'avait pense a le conduire par la main»[58].

Любимыми местопребываниями великого князя были Петергоф и Павловск. Летом 1802 года он однажды сказал Баденскому принцу, что любит Петергоф более всех других мест, а к Павловску он и брат его так были привязаны, что когда приходилось оттуда выезжать, они обхаживали все любимые свои места, со всеми прощались весьма нежно и препоручали их, как и свои садики, осликов, кораблики и проч., приставленному к их садикам солдату.

С молодых лет обоих братьев приучали не бояться дурной погоды, и иногда императрица Мария Феодоровна приказывала им оставаться в саду и продолжать играть, когда начинал идти дождь, пока он не слишком усиливался.

Заметим наконец, что в эти годы детства обращение великого князя Николая Павловича с животными было примерное, и не встречалось с его стороны и тени той жестокости, к которой так часто склонны дети. Выше приведены примеры его жалости к животным, которых тиранили, он всегда горько жалел даже о болезни своей собачки. Только раз (в июне 1802 года) встречается случай, что оба брата разрезали лопатками в саду большого червяка, но не из жестокости, а лишь из любопытства.

Период третий

Отрочество и юношество императора Николая I 1809–1817

Начало этого периода ознаменовалось для великого князя Николая Павловича тем же самым явлением, которым начался для него период детства: разлука с несколькими любимыми и дорогими лицами, в обществе которых протекло много сладких часов, и новою обстановкою, новым образом жизни, новыми требованиями. При вступлении в детство ему пришлось разлучиться с нянею и гувернантками, этими представителями для него всего нежного, преданного и привязанного; теперь, может быть с гораздо меньшею необходимостию, отлучили от него и товарищей его детства и игр. Не только самые игры прежнего времени, но и присутствие мальчиков, разделявших эти забавы с великими князьями, были признаны неуместными и вредными для продолжения нравственного и умственного их образования: полагали, что, находясь в обществе посторонних, они только развлекаются больше, чем следовало бы, и, оставаясь в соприкосновении с другими детьми, именно от них заимствуют и нелюбовь или невнимательность к наукам, и особенное пристрастие ко всему военному. Поэтому императрица Мария Феодоровна признала за благо удалить от своих младших сыновей прежних товарищей их игр, которые большею частью были помещены в военно-учебные заведения на казенный счет или на счет великих князей. Так, Панаева, Адлерберга и Ушакова определили в Пажеский корпус, а прочих в другие казенные заведения. Как, однако ж, эта мера ничего не изменила ни в стремлениях, ни в прилежании, ни в манерах и обращении великих князей, то императрица, для достижения упорно поддерживаемого ею плана переломить характер и вкусы своих детей, увидела себя вынужденною искать других средств для достижения того, что ей казалось лучшею системою воспитания. Чтобы устранить детей своих даже от всяких зрелищ военных и тем, по ее мнению, оживить дремавшее в них до тех пор расположение к наукам, она пыталась удалиться с ними в Гатчину и там продолжать их воспитание в совершенном уединении[59].

Наконец, родилась даже мысль испытать общественное воспитание, т. е. именно то, которого образчиком служило воспитание в кругу нескольких товарищей игр, прежде того подвергшееся остракизму. С этим тайным намерением приступлено было к учреждению Царскосельского лицея, которого воспитанники по уставу предназначались к занятию высших государственных должностей и от которого, в плане его учреждения, тщательно старались удалить все военное. Лицею положено было существовать под самым крылом царским, и для него отведен был дворцовый флигель, соединенный галереею с главным корпусом дворца. Но мысль поместить туда великих князей не осуществилась. Лицей был открыт 19 октября 1811 года, когда над Россиею уже висели тучи войны, и император Николай, как и великий князь Михаил Павлович, неоднократно говорили статс-секретарю барону Корфу, что лишь это обстоятельство помешало им сделаться его товарищами. Есть, впрочем, повод предполагать, что еще важнейшею или прямейшею к тому причиною была воля императора Александра, которому с первой минуты не нравилась мысль воспитывать своих братьев в общественном заведении.

В 1808 году великий князь произведен был в генеральский чин и получил право носить первые свои эполеты – генеральские[60].

В 1808 году к шести кавалерам прибавлен был еще седьмой, статский советник Саврасов.

С наступлением 1809 года начинают сильно помышлять о том, чтобы прежний гимназический курс заменить чем-то вроде университетского; желают дать великому князю вдобавок и, так сказать, в дополнение к прежним учителям профессоров, начать для него преподавание некоторых высших наук и пр. Главное же внимание устремлено на распределение часов дня и времени занятий не только в продолжение классов, но и вне их: как кажется, все старание было приложено о том, чтобы великому князю некогда было ни вздохнуть свободно, ни подумать ни о чем другом, кроме книг, наставников и тетрадок. С сею целию пишутся в это время таблицы лекций с расчислением количества часов занятий поденно, понедельно и помесячно, и с многочисленными во всем том подразделениями. Не только каждый преподаватель пишет и представляет императрице такие таблицы, но и она сама много занимается их сочинением, просматриванием и исправлением, что доказывается сохранившимся до нас огромным количеством подобных расписаний, писанных как ее рукою, так и рукою преподавателей, с их замечаниями. В числе их особенно любопытны представленные Крафтом (от 13 марта 1808 года) о разных предметах и науках, о способе и назначении их преподавания и о познаниях великого князя в это время.

Объяснив, что великий князь уже прошел первый курс геометрии, логарифмы, тригонометрию, таблицы синусов, тангенсов и изложение машин простых, Крафт говорит, что теперь необходимо приступить к полному курсу геометрии «и требовать при этом от великого князя самого постоянного внимания и самой тщательной аккуратности, для того, чтоб этот курс был зараз курсом математики и логики». Кроме того, он говорит также о необходимости изучать алгебру, тригонометрию в полном ее объеме и прикладную математику, начав с механики и продолжая фортификацию, артиллерию и пр. Любопытно еще мнение Крафта, что «на те два часа в неделе, которые назначены для рисованья, надо смотреть как на забаву» и что «физическими опытами должно заниматься вне учебных часов для того, чтоб избежать потери времени». Что же касается до технологии, то он предлагал водить великого князя по разным мастерским. Были ли приведены в исполнение последние два совета – не знаем. Но знаем, однако же, из дневных журналов то, что физические опыты немало интересовали и забавляли Николая Павловича, потому что иногда в наказание за проступки его лишали опытов сего рода, нарочно для него приготовленных; знаем также, что во время первых уроков у Крафта он трусил опытов с пушками и мортирами.

В сентябре 1809 года начались уроки фехтованья у Сивербрюка, а с января 1810 года бывший учитель рисования Акимов заменен знаменитым тогда профессором живописи Шебуевым. В рисовании Николай Павлович уже настолько подвинулся, что мог начать уроки у нового преподавателя прямо копированием с гипсов, как видно из приходо-расходных книг того времени, где упоминается о покупке от Шебуева в 1810 году трех бюстов.

При своем расположении к этому искусству великий князь скоро сделал большие успехи[61], профессора же своего искренно полюбил и сохранил ему расположение свое и впоследствии, уже будучи императором[62].

К числу любопытных фактов в воспитании великого князя Николая Павловича относится тот, что в то время, как его учили или желали учить всему, даже латинскому и греческому языкам, даже такой воображаемой науке, как «мораль», в курсе его не была введена «естественная история», хоти она в воспитании того времени играла уже важную роль. В 1803 году какой-то студент поднес великому князю два кабинета[63]: минералогический и нумизматический, а в 1804 году поднесен был еще другой минералогический кабинет гимназистом Вельдбрехтом: он рассматривал эти кабинеты, конечно, как игрушки, с детским любопытством, но нигде не встречаем следов того, чтоб кто-нибудь дал ему систематические понятия как об этих кабинетах и минералогии вообще, так и о ботанике, зоологии и других отраслях естественных знаний.

Но в отношении к военным наукам императрица покорила свое нерасположение ко всему военному расчетом той будущности, которая, как нельзя было сомневаться, ожидала ее младших сыновей. К этой победе нежной матери над личными своими вкусами способствовали, конечно, и обстоятельства того времени, когда беспрерывные войны, внесенные в Европу завоевательным духом величайшего военного гения новых времен – Наполеона, – должны были убедить в невозможности для юношей, принадлежащих к русскому императорскому дому, исключительно гражданского воспитания. Словом, признано было за необходимое пригласить особых профессоров, которые прочитали бы Николаю Павловичу военные науки в возможно большей полноте.

Первым поводом к определению таких профессоров был сам Крафт, который в рапорте своем императрице (ноябрь 1809), писал, что, пользуясь советами и указаниями генерала Сухтелена (тогдашнего начальника инженерной части), он уже изложил великому князю Николаю Павловичу все то из науки фортификации, что сам знал как теоретик, а как совесть запрещает ему идти далее, то он просит для продолжения занятий его высочества избрать практического инженера.

Выбор пал на Оппермана, уже и в то время известного своими сведениями инженерного генерала, который за недостатком времени вследствие многочисленных служебных обязанностей просил поручить ему только общий надзор по этой части. Его просьба была уважена, и с этих пор Опперман принял деятельнейшее участие в военном образовании Николая Павловича.

Император Александр, как должно полагать, очень мало и редко видал младших своих братьев в лета их детства и не входил в подробности их воспитания, исключительно усвоенного себе их родительницею, но в настоящий период, когда дело шло об избрании преподавателей военных наук, государь призывал к себе Оппермана, расспрашивал его о познаниях великих князей и совещался с ним об избрании профессоров для преподавания под его руководством. <..>

В рапорте 2 марта 1810 года императрице Опперман между прочим писал, что так как желательно было бы, однако же, изложить великим князьям технические названия артиллерийские по части теоретической и практической на русском языке, то он и предлагает для преподавания артиллерии полковника артиллерии Маркевича (состоявшего при Втором кадетском корпусе) <..>

Это предложение было принято, как и предыдущее, и полковники Джанотти и Маркевич поступили в число преподавателей великих князей с 1 мая 1810 года.

Маркевич, занимая своих воспитанников серьезными упражнениями, в то же время искал доставлять им и некоторые развлечения: так, например, мы видим из ежедневных кавалерских журналов, что вскоре по своем поступлении, и именно летом 1810 года, он уже делал для них в Гатчине небольшие фейерверки; предметом же своим он занимал их не только теоретически, но и практически, упражняя, между прочим, в черчении (для чего сам даже покупал нужную бумагу большого формата), снятии местностей и проч.

К преподаванию тактики (в 1812 году) Опперман избрал сочинение Гибера[64], считая его лучшим для изучения новейшего способа вести войну и опираясь в этом «на отзывах Фридриха Великого, Вашингтона и Наполеона».

Вместе с тем великому князю начато было изложение истории кампаний Тюрення, принца Евгения[65], Фридриха Великого, Суворова и Наполеона.

Джанотти, по словам современников, успел приобрести особенное расположение своего ученика, который и впоследствии продолжал очень его любить. <..>

Известный в истории науки профессор Шторх, преподававший краткие курсы политической экономии великим княжнам Анне и Екатерине Павловнам, подал в марте 1810 года императрице Марии Феодоровне весьма пространную записку, в которой изъяснял необходимость начать с Николаем Павловичем курс, обнимающий собою все политические науки в их общей связи и взаимном действии. <..>

Приходо-расходные книги свидетельствуют, что в 1813 году к Николаю Павловичу определено было несколько новых профессоров, а именно: в майской трети начато производство жалованья сейчас названному нами действительному статскому советнику Шторху, коллежскому советнику Кукольнику и коллежскому советнику Балугьянскому. В предыдущей главе мы уже видели из собственного рассказа императора Николая барону Корфу, что Шторх преподавал политическую экономию, Кукольник – естественное право, а Балугьянский – энциклопедию, или историю права. Как шли их уроки, можно заключать из того же рассказа императора Николая: эти три профессора поступили к нему в одно время, и все три одинаково ему наскучили. Наука законоведения осталась совершенно вне учебного курса великих князей.

В том же 1813 году был определен профессор Вольгемут для преподавания физики (вместе с Крафтом или, вероятнее, в замену его). Вольгемут, по-видимому, производил очень много физических опытов, потому что в приходо-расходных книгах упоминается весьма часто о составах, инструментах и проч., употребленных им для сего, и о выдачи ему на сей предмет особых сумм.

Наконец, в том же году начались, вероятно, и уроки английского языка, потому что только с июня 1813 года упоминается в числе лиц, получавших жалованье, учитель английского языка Седжер. Кажется, сама императрица Мария Феодоровна была заинтересована этим языком, начинавшим входить в моду в последствие тогдашней политической роли Англии, и если начали преподавать его великому князю в 1813 году (когда Николаю Павловичу было уже почти 17 лет), то есть все основание заключить, что на это решились вследствие принятого императрицею после низвержения Наполеона намерения послать великого князя в Англию.

Любил ли Николай Павлович уроки английского языка, неизвестно, но, по крайней мере, он научился ему и говорил на нем довольно бегло[66].

При этом последнем, полном составе учителей и преподавателей великий князь провел остальное время своего воспитания, которое, по намерению императрицы, должно было продолжаться до 18-го года <..> И, если судить вообще по дневным журналам, то должно бы предположить, что успехи в науках были весьма значительные: начиная с 1809 года эти журналы становятся все более и более лаконическими, всякий день императрица должна была прочитывать, почти без всякого изменения, фразу кавалеров, что «великий князь учился и вел себя очень хорошо», и такие отзывы тянутся длинною, непрерывною цепью, перемежаясь и разнообразясь в своей монотонии единственно заметками о здоровье Николая Павловича, когда ему случалось простудиться и в продолжение нескольких недель кашлять или страдать болью в голове и животе. Но на длинных интервалах встречаются отзывы, как бы невольно вырывающиеся у того или другого кавалера и нарушающие принятое намерение находить занятия великого князя, – уже юноши, близкого к эпохе окончательного отлучения всех воспитателей и преподавателей, – отличными. Так, в феврале 1809 года читаем: «поведение его высочества было весьма хорошо; но нельзя сказать того же об учебных занятиях, – не потому, чтобы уроки дурно шли, но потому, что желательно бы, чтоб он был занят своим предметом и внимателен к тому, что ему говорят, чтоб он более действовал сам собою и не приводил в необходимость повторять все одно и то же или напоминать ему то, что он уже знает». В том же феврале читаем еще: «великий князь очень хорошо учился, кроме русского урока, который был только что изряден, потому что он мало размышляет и забывает самые простые вещи». В сентябре 1810 года мы находим, что, несмотря на все предшествовавшие рассказы об успехах в латинском языке, великий князь сильно и в сердцах жаловался на «невыносимые трудности» этого языка, чего бы, конечно, не могло быть, если бы он действительно успевал так, как повествовали журналы. Одна обмолвка дневных журналов иногда опровергает целые сотни страниц угодливых похвал. Мы уже говорили, со слов самого Николая Павловича, что он терпеть не мог латинского языка, никогда порядочно ему не выучился и немного выученное потом тотчас же забыл.

О причинах, по которым императрица захотела, чтоб Николай Павлович учился греческому языку, мы узнаём из одного рапорта Аделунга императрице (от 8 октября 1813 года): «Когда вашему величеству благоугодно было, – говорит он, – повелеть мне заняться с его императорским высочеством началами греческого языка, вы соизволили прибавить, что познание этого языка вам кажется необходимым для понимания весьма многих терминов из области наук, искусств и разговора, происходящих от греческого языка и принятых во французский. <..> Чтобы придать этим занятиям более занимательности, я присовокупил объяснение военных греческих древностей, рассказы об их празднествах и играх, описание городов Геркуланума и Помпеи и многие другие предметы, столько же сообразные с моею задачею». В заключение Аделунг просил у императрицы дозволения прочитать великому князю курс древней мифологии, утверждая, что сие будет необходимо столько же для основательного рассматривании произведений изящных искусств и для дальнейших успехов в греческом языке, сколько и для избежания того, чтобы великий князь не ознакомился с мифологиею посредством какой-нибудь новейшей книги, которая «слишком заняла бы его воображение», и проч. Едва ли, впрочем, это предложение Аделунга не клонилось более к тому, чтобы продлить свои уроки после окончания прежних, и не один он предлагал вовсе ненужные длинные курсы, которые легко было заменить прочтением двух или трех хороших книг. <..> Нет сомнения, что Николай Павлович, с свойственною ему проницательностью, умел оценять и подобных преподавателей, и их побудительные причины, и потому, презирая их поверхностные курсы, не питал и к ним лично большого уважения, как видно, например, из одного журнала 1810 года, где читаем, что, «ласкаясь к господину] Аделунгу, великий князь вдруг вздумал укусить его в плечо, а потом наступать ему на ноги» и повторял это много раз.

Одно, в чем ни один из преподавателей и воспитателей Николая Павловича никогда ему не отказывал, это была чрезвычайная его память. Примеров ее в отношении к учебным предметам можно бы привести весьма много, но достаточно будет и одного отзыва журнала 1811 года 10 января: «репетиция космографии была, – сказано тут, – новым доказательством превосходной памяти великого князя, потому что он, в продолжение многих уже лет не занимаясь этим предметом, вполне, однако же, удовлетворил всем вопросам». <..>

В продолжение последних лет своего воспитания Николай Павлович сохранил всю ту строптивость и стремительность характера, всю ту же настойчивость и желание следовать одной собственной своей воле, которые уже и в предыдущий период давали столько заботы его воспитателям, и с возрастом эти качества даже еще более усиливались. Несколько примеров из дневных журналов могут дать достаточное понятие о физиономии этого своеобразного характера в описываемую эпоху и об отношениях Николая Павловича к окружавшим его лицам.

Еще характернее следующая черта: в конце того же 1809 года Арсеньев за что-то по обыкновению выговаривал и читал наставление великому князю. Вероятно, все это сильно надоело последнему, и он, наконец, вскричал: «Вам это не нравится, – а я привык так делать!». Арсеньев грозился жаловаться, ожидая (говорит он), что Николай Павлович, как прежде в случае грубости или дерзости бывало, станет просить прощенья, но он остался при своем. Однако же на другой день, когда прошел первый пыл заносчивости, великий князь раскаялся и просил у Арсеньева извинения, но отнюдь не из страха наказания, а сожалея, что огорчил воспитателя, который был ему предан.

В этом и следующих годах воспитатели часто жаловались на его «желанье повелевать», и иногда он лучше предпочитал чего-нибудь лишиться, чем сделать не по-своему: так, например, в апреле 1811 года доктор Рюль запретил ему за обедом по причине небольшого расстройства желудка жареную баранину со шпинатом, которую тут подавали великому князю и заменили это блюдо телячьими котлетами, и как не слушались его просьб позволить ему баранину, то он сказал, что «ничего не хочет, потому что сыт».

Новостью в этот период было то, что Николай Павлович вдруг полюбил фарсы, каламбуры, слишком неумеренную (по словам воспитателей) и неуместную веселость. «II veut toujours briller par des bons mots, – пишут кавалеры, – il est toujours le premier a en rire a gorge deployee et s'en applaudit seul, en interrompant souvent les discours des autres»[67]. Когда же Дамсдорф пробовал останавливать эту вновь появившуюся страсть к фарсам, «il affecte de ne pas y faire attention»[68].

На бильярде и в бостон он играл в это время с прежнею заносчивостью и стремительностью, с прежним же «слишком большим желанием выиграть», – говорят журналы. Одним из любопытных фактов этого периода представляется тот, что продолжающееся крайнее пристрастие великого князя ко всему военному думали победить рассудком, убеждением, заставляя его самого рассуждать об односторонности такого направления и тем навести, наконец, на новую дорогу. Так, однажды задано было темою русского сочинения: «Доказать, что военная служба не есть единственная служба дворянина, но что и другие занятия для него столько же почтенны и полезны!» Что же из этого вышло? Великий князь, не поддаваясь расчету своих воспитателей, вместо ожидаемых рассуждений просто ничего не написал, так что наконец Ахвердов, объясняя себе это пассивное упорство недостатком внимательности или предубеждением в пользу военного сословия и сжалившись над великим князем, сам продиктовал ему все сочинение, о чем и записал в дневной журнал императрице.

Если так шло в учебных занятиях и во внутреннем домашнем быту великого князя, то во внешности своего обращения с посторонними лицами он все более и более приобретал ту свободу, то приличие, те царственные, величественные манеры, которые впоследствии столько его отличали. Уже в январе 1809 года кавалеры отзываются с похвалою о приеме, сделанном им французскому и австрийскому посланникам и другим лицам; с летами уменье принимать представлявшихся ему с особенною грациею, умом и достоинством постоянно увеличивалось, и с этой стороны воспитателям не было возможности делать какие-нибудь замечания.

Заметим еще, что в течение 1810-го и 1811 годов великий князь очень любил верховую езду и много употреблял времени на это занятие, так же, как и на рисование. В 1810 году донские казаки представили через нарочно присланного урядника с товарищами несколько своих лошадей в подарок обоим великим князьям, и, вероятно, лошади эти также служили для любимой тогдашней его забавы.

Наконец, нельзя не упомянуть, что Николай Павлович, соображаясь с волею своей родительницы, в течение этого периода продолжал носить попеременно с военным платьем гражданское, и даже, совершенно наперекор привычкам последующих годов, одевался зимою чрезвычайно тепло, нося зимою не только собольи сюртуки и теплые бекеши, но и медвежьи кирейки, шубы, круглые шляпы на вате, теплые перчатки и рукавицы и проч. Так велось до конца 1813 года, в котором в последний раз упоминается о штатском платье (фраках и пр.). С 1814 года в приходо-расходных книгах уже говорится об одних только мундирах и прочих подробностях военного костюма: шубы и бекеши заменяются военною шинелью, круглые шляпы – одними фуражками и шляпами треугольными.

Этот в некотором роде переворот во всех внешностях жизни, совпадающий с прекращением в начале 1814 года постоянных учебных занятий, имел своею причиною истечение того срока, который был назначен императрицею для воспитания великого князя Николая Павловича. Еще в июне 1813 года ему минуло 17 лет, и классы его по первоначальному плану его родительницы тогда уже должны были кончиться; но она все старалась несколько продлить срок и удержать еще немного своего сына в классных комнатах, посреди книг, учителей, отчетов, программ и журналов.

Сохранилось сведение, что оба великие князя рвались на войну, в которой пламенно желал принять тогда участие всякий русский; но ни император Александр, ни императрица на то не соглашались, и все просьбы Николая и Михаила Павловичей оставались тщетными; только тогда получили они соизволение своей родительницы и императора, когда война была перенесена во Францию; но и тут, от разных замедлений они поспели в Париж, когда все уже было кончено[69].

Отпуская двух младших сыновей своих за границу, императрица, так сказать, в первый раз ставила их на суд света – в один из торжественнейших исторических моментов новой Европы – и слагала с себя бремя и обязанности, лежавшие на ней с той минуты, когда она приняла на себя их воспитание. Отпуская молодых людей в действующую армию, она написала большое письмо, которым прощалась с ними на пороге детской комнаты, где не покидала их столько лет ее материнская забота – письмо, которым она напутствовала своих юных царственных питомцев на открывавшееся перед ними новое поприще жизни. <..>

В путешествии сопровождали великих князей: Ламсдорф, Саврасов, Алединский, Арсеньев, Джанотти и доктор Рюль.

Дальнейших сведений об этой поездке и о пребывании великих князей за границею мы, к сожалению, не имеем, хотя нет сомнения, что они постоянно переписывались оттуда со своею родительницею и эта переписка, вероятно, должна еще где-нибудь находиться; знаем только, что в Париже Николай Павлович впервые после лет детства снова свиделся с бывшим товарищем своих игр, молодым Владимиром Федоровичем Адлербергом, между тем уже кончившим воспитание в Пажеском корпусе и поступившим в лейб-гвардии Литовский полк. Великий князь радостно приветствовал его, вспомнил старину, обласкал и с тех пор уже никогда не изменял своего к нему благоволения.

Хотя по первоначальному плану императрицы Марии Феодоровны было предположено, чтобы с наступлением Николаю Павловичу 17 лет окончились все учебные его курсы, но это намерение было, как мы уже видели, изменено и классы продолжались до самого отъезда великого князя в действующую армию; для некоторых же высших наук: истории финансов, наук военных и т. и. – лекции возобновились и по возвращении его, в конце 1814 года, в Петербург. Впрочем, с этого времени лекции уже не были наблюдаемы с прежнею точностию, потому что оба великие князя часто стали присутствовать на разводах, парадах и военных ученьях, посещать арсеналы и другие военные учреждения, смотреть новоприводимых рекрутов и проч. – одним словом, получили возможность и свободу предаваться всем тем военным занятиям, которые прежде были им строго запрещаемы. Сверх того, они присутствовали теперь также на разных придворных торжественностях и церемониях, что естественно отнимало много времени и у лекций, и у приготовлений к ним.

О частых выходах и выездах Николая Павловича по возвращении его из армии можно заключить уже и по одной на вид ничтожной подробности его туалетных счетов, именно: в течение сентябрьской трети 1814 года вымыто было для него перчаток 113 пар, а в продолжение январской трети 1815-го – 93 пары, – количество, подобного которому в счетах прежних годов никогда не встречалось.

В начале 1815 года к числу военных лекций великого князя прибавились «беседы с генералом Опперманом о военных науках». Они состояли в том, что великий князь читал разрабатываемые им самим сочинения и трактаты о каких-нибудь предполагаемых военных действиях или планы войны на известном стратегическом пункте и должен был давать ответ на все детальные вопросы Оппермана. Беседы эти, судя по рапортам сего последнего императрице, весьма его удовлетворяли.

Так, когда в феврале и марте Николай Павлович должен был отдавать отчет в составленном им большом трактате о войне против соединенных сил Пруссии и Польши, преподаватель находил, что великий князь судил весьма верно о физиономии и топографических массах тогдашней западной нашей границы, верно распределял части войск, нужных на разных пунктах действий; по правилам науки производил ходы и обдумывал свои резервные силы, и вообще не только с большим тщанием изучил план кампании и местности, но и выказал здесь столь блестящие способности и соображения тактические, что при первом чтении Опперману вспало даже на мысль, не имел ли его ученик в своих руках, во время этой работы, мемуар, написанный о том же предмете одним русским генералом. По артиллерийской части результаты оказались не менее удовлетворительными, и в заключение курса военных наук Опперман нашел нужным изобразить фиктивную войну, в которой Михаилу Павловичу поручена была часть оборонительная, а Николаю Павловичу наступательная. Сверх того он советовал последнему читать подробные истории замечательных кампаний, через что, писал он, «неминуемо должны усовершенствоваться в великом князе его блестящие военные способности, состоящие в таланте верно и ясно судить о военных действиях».

Но все эти занятия недолго продолжались: возгоравшаяся вновь война с Наполеоном вызвала еще раз войска наши за границу, и на этот раз великие князья уже без особенного, как кажется, затруднения получили дозволение находиться при армии.

По возвращении из похода Николай Павлович, начиная с декабря 1815 года, проходил снова несколько курсов с некоторыми из прежних своих профессоров. Из числа их Балугьянский (преподававший в это время науку о финансах) в рапортах своих отзывается самым похвальным образом о занятиях великого князя. <..> С Ахвердовым Николай Павлович проходил в начале 1816 года русскую историю (а именно царствования Иоанна Грозного, Федора Иоанновича, Бориса Годунова и изложение событий времен Лжедимитрия и внутренних смут). Продолжались также занятия с Маркевичем и Джанотти, с первым – военными переводами, со вторым – чтением сочинений Жиро и Ллойда о разных кампаниях, в том числе и о кампаниях 1814-го и 1815 годов, а также разбором проекта «об изгнании турок из Европы при известных данных условиях». Но из заметок профессоров видно, что эти лекции, подобно тому, как в начале 1815 года, были весьма неаккуратны во времени, будучи часто опускаемы по случаю военных смотров, парадов, разводов и разных придворных церемоний.

В течение летних месяцев 1816 года предназначено было Николаю Павловичу объехать некоторые внутренние наши губернии. Для сего составили и поднесли императрице особую инструкцию о том, где и как великому князю обозревать те губернии, на что обращать внимание, как вести собственноручный журнал и проч. Сама императрица очень много занималась этими подробностями, и по своей всегдашней привычке давать младшим сыновьям своим при разлуках с ними собственноручные письменные наставления она и на этот раз напутствовала Николая Павловича нежным и заботливым письмом (от 8 мая 1816 года), написанным накануне его отъезда. Оно в особенности интересно тем, что, выражая настоящую цель всего путешествия, содержит в себе и разбор самою императрицею некоторых сторон характера и привычек ее сына¹.

<..> Согласно желанию императрицы Николай Павлович вел в продолжение путешествия своего журнал в двух отделах: один под названием «Общий журнал по гражданской и промышленной части» (первоначально вместо «промышленной» было написано и потом им же самим зачеркнуто «трудолюбивой»), другой под названием «Журнал по военной части». <..>

Журнал по гражданской части состоит из быстрых и кратких описаний отдельных городов и из общих обзоров каждой губернии в общем ее составе. Большая часть сведений, помещенных в этих описаниях, не имеет особенного значения, потому что великий князь во время быстрых переездов своих не имел ни времени, ни возможности заняться серьезным и пристальным изучением и, естественно, мог узнавать и вносить в свой журнал больше только то, что говорили ему губернаторы и другие должностные лица (о чем несколько раз и упомянуто в разных местах журнала), т. е. только то, что этим лицам приятно или выгодно было рассказать ему по своим личным соображениям и видам.

Ему же самому принадлежат лишь некоторые заметки о большем или меньшем внешнем благосостоянии и о тюрьмах, острогах и других общественных заведениях, как они ему представлялись при первом обзоре. Заметки эти, нося на себе следы наблюдательного и любознательного ума, в особенности везде обнаруживают отлично доброе сердце и желание добра, воспитанные примером и советами императрицы Марии Феодоровны. Для благотворительных же замечаний губернии наши, особенно западные, представляли в то время обширное поприще, оставшись в самом жалком положении после недавнего нашествия французов. В числе собственных мнений великого князя самую важную и характеристическую роль играют его отзывы о поляках и жидах; мнения эти, как известно, не изменились и впоследствии.

Приведем здесь нисколько примеров ко всему сказанному из числа заметок по гражданской и промышленной части[70].

«От самой Гатчины до Порхова (так начинается журнал) ничего примечания достойного по дороге нет; мало населено, и то самые бедные деревни тесно строенные и без всякого фундамента»… «Так называемый город Луга в самом жалком положении, вообще весь уезд отменно беден, и почва, судя по сторонам дороги, отменно неплодородна, песчана и лесиста; леса по большей части казенные и весьма запущены».

В Порхове «дворянство довольно многочисленно, но живет по деревням. Арестантский острог с госпиталем в таком жалком положении, что грешно не упомянуть об оном; ветхая деревянная изба состоящая из трех низких чуланов почти без окон или отдушен, в коих посереди 22 человека инвалид без сменно караульных и 66 арестантов в двух остальных, без пищи, без одежды, в спертом гнилом воздухе, без различия ни родов преступлений ни возраста, одни на других – старая разваливающаяся деревянная караульня в которой прилипчивыми болезьнями одерживаемые больные арестанты в одной комнате со стерегущими инвалидами, на одних нарах, без одежды без лекарств без суммы на содержание, кроме от милостынь собираемой, – вот самое верное и очевидное описание здешнего острога»… В Витебской губернии «много озер, лесу, полей засеянных весьма мало, деревни очень бедны и все имеет вид пустой и очень несчастный…». «Ни которая из раззоренных французами губерний столько не потерпела, как Смоленская, ибо все армии прошли оную два раза… Казна и дворянство сколь ни старались подать руку помощи несчастной губернии; но плохой образ раздачи довольно значительной сей суммы, сделал сие вспоможение почти нечувствительным и обратил оное казенным крестьянам, можно сказать в совершенную гибель, ежели правительство не употребит скорых мер для укрощения сего зла. Из сей краткой таблицы, почерпнутой мной из рапорта Смоленского гражданского губернатора и из частных разговоров с ним о сих важных статьях, явствует что правительство выдало на вспоможение Смоленской губернии 54.79,038 руб. с копейками. Из сей суммы употреблено на пропитание обывателей и на засев полей:

Кроме сего со всеми партикулярными вспоможениями сия сумма может составить до 7 миллионов; сумма которая б хорошею раздачею могла бы принести важную пользу – но все роздано мелкими участками, и почти всё таким кои менее нуждались; ибо нет пропорции между суммами розданными помещичьим и казенным; сим последним почти ни чего не досталось.

Уплата же сих денег разделена на 7 участков и начинается с нынешнего года; – казенный крестьянин плотит в казну со всеми повинностями до 30 руб., теперь же приходится ему выплачивать 74 руб. вспомогательных, что составит всего с казенной души до 110 руб., – где ему их взять; у него ни только скота нет или лошади, но у многих и домов нет, и кое как живут! – полей засеянных почти нет, – а недоимки строго взыскиваются! Прежний главноуправляющий о сем ни только не рапортовал, но сам изобретатель сего образа выплачивать казенные пособия! – вот нынешнее положение губернии; прибавя к сему, что 5-я часть жителей от войны исчезла – можно будет иметь понятие о горестном ее положении»… «Г[осподин] Румянцов в прекрасном имении своем Гомле (Могилевской губернии) умел сделать полезными самых дворовых людей; заведя полезные фабрики, кои их полезным образом занимают. Равно и г[оспо]жа Мелин, первая подала пример, что можно селить Бело-русских крестьян в хороших избах с трубами приучить к опрятности и доставить им некоторое достояние; чего другие и понятия не имеют. Вообще в Бело-Руссии дворянство, состоящее почти все из весьма богатых поляков, отнюдь не показало преданности к России и кроме некоторых Витебских и Южных Могилевских дворян все прочие присягали Наполеону.

Крестьяне их почти все на тяжелом оброке, и весьма бедны, – притом общая гибель крестьян сих провинций – жиды здесь совершенно вторые владельцы, они промыслами своими изнуряют до крайности несчастный народ.

Они здесь все, и купцы, и подрядчики, и содержатели шинков, мельниц, перевозов, ремесленники и проч, и так умеют притеснять и обманывать простой народ, что берут даже в залог не засеянной яровой хлеб и ожидаемую не засеянную жатву; они настоящие пиявицы, всюду всасывающиеся и совершенно истощающие несчастные сии губернии. Удивительно что они в 1812 году отменно верны нам были и даже помогали где только могли с опасностию жизни. Также не совсем бесполезно будет упомянуть, что здесь в губернии 37 католицких монастырей, из них половина почти иезуитских, воспитывающих юношество всех исповеданий; главнейшие в Орше и Могилеве; всякий день обращают они в свою веру молодых людей и как они совершенно отделены от гражданского ведомства, даже их имения, то ежедневно происходят беспорядки и замешательства»… «Въезжая в Черниговскую губернию из Белоруссии проезжать должно чрез отлично богатую раскольничью слободу Добрянку; они все весьма благонравны и чистые староверцы, без всякой примеси других раскольничьих сект; их до 1500»… «В Чернигове церкви весьма древни и тем только и хороши, но не в лучшем вкусе.

Прекрасный каменный новый острог со стеной; в нем две тюрьмы, но худо содержаны, а главная посереди каменная, очень хорошая, в нем более 150 арестантов, из них некоторые более 5 лет содержатся за не воспоследовавшим решением Сената.

Школа за городом в коей живет 150 студентов, гимназия довольно хорошая, но сумма столь маловажна, что ни коим образом нельзя их порядочно содержать, наприм. летнее одеяло парусинное полагается одно на 6 лет, а на содержание школьника по 3 копейки на день. Ремесленное училище в довольно хорошем но худо содержанием здании, в нем до 60 и более учеников кои довольно хорошо работают особливо слесари и столяры. Городовая больница довольно хороша, но не велика и строение старое и худо поддерживается. Дом сумасшедших отменно хорош и хорошо содержав, равно и аптека. Вообще все заведения приказа очень хороши, жаль только щиты положены такие, что ни коим образом содержать их как должно не возможно».

<..>

В журнале «по части военной» все почти замечания относятся до одних неважных внешностей военной службы, одежды, выправки, маршировки и проч, и не касаются ни одной существенной части военного устройства, управления или морального духа и направления войска. Даже о столь важной стороне военного дела, какова стрельба, нет нигде речи, о лазаретах же, школах и тому подобном[71] упоминается лишь вскользь, чрезвычайно кратко. Примерами сказанного могут служить следующие отрывки, выбранные из числа наиболее любопытных.

«В Витебске гарнизонная служба довольно исправно исполняется, есть малые ошибки но весьма маловажные, люди выправлены очень порядочно; только перевалены немного назад и на походе гнут колено; по музыки идя держат ногу весьма хорошо и хорошо равняются и заходят; офицеры довольно ловки и хорошо знают свое дело… Сводный батальон весьма хорошо выучен, офицеры очень тверды по фрунту, солдаты обучены посредственно, но шаг вовсе не верен, част, в егерях меньше, люди не тесно стоят в рядах, рядами ходят весьма плохо, фрунтом еще хуже. Баталионный командир весьма старается и в скором времени батальон будет таков, как должен быть». О Бобруйской крепости (которой план от руки набросан в журнале) находится несколько фортификационных заметок. К числу самых важных замечаний в журнале относится следующее о малороссийских казачьих полках: «Полтавская губерния ставит на службу 9 казачьих полков по 1200 человек. Нынче они распущены; они учреждены были в 12-м году, и равно как и черниговские, в мирное время не служат и никакой пользы не приносят (после того следовали слова «то становятся в тягость губерниям, кои их одевают», но великий князь зачеркнул их). Дворянство и казаки довольны б были, если б из сих 15 казачьих составить 6 уланских или иных полков, ибо содержание сих 6 полков меньше стоило бы, нежели 15, а польза б была та, чтоб армия имела 6 прекрасных регулярных полков, коих бы содержание ничего правительству не стоило и вместе б не было тягостно губерниям»… «В местечке Аврамовке первой конно-егерской дивизии легкая конная рота № 3 удивительно хороша и людьми, и лошадьми, сии последние даже слишком велики. Ученье так живо производится, с такою живостию, что без удовольствия видеть нельзя»…

По возвращении из своего трехмесячного путешествия по России Николай Павлович скоро отправился в новое заграничное путешествие, о цели и времени которого мы узнаём из собственноручной записки, представленной Мариею Феодоровною императору Александру 30 апреля 1816 года и касавшейся разных подробностей путешествия великого князя по России (как то: потребных сумм, сухопутных и водяных переездов, принятия губернаторов и предводителей, присутствия на балах и проч.). Сопутствовали Николаю Павловичу в этом путешествии кавалеры Глинка и Саврасов. Это была последняя их служба, равно как и прочих лиц, находившихся при великом князе Николае Павловиче во время его воспитания. В июле 1817 года, через несколько дней после наступления гражданского его совершеннолетия (царственное наступило еще за три года перед тем, но не было ничем ознаменовано), совершилось его бракосочетание с августейшею дочерью прусского короля, принцессою Шарлоттою, нареченною при св. миропомазании Александрою Феодоровною, чем самым положен предел его учебному воспитанию и надзору кавалеров.

Генерал Ламсдорф, получивший между тем в течение 17 лет, проведенных им при великих князьях, несколько всемилостивейших наград (чин генерала от инфантерии, ордена Св. Александра Невского, Св. Владимира I ст. и Св. Андрея Первозванного), возведен был в 1817 году в графское достоинство. Сверх того, император Александр пожаловал ему табакерку с портретами своих родителей и алмазною надписью: «Бог благоволил Их выбор», а императрица вручила ему другую табакерку, осыпанную драгоценными камнями, так расположенными, что начальные буквы их французских названий составляли слово «Reconnaissance» (Благодарность). С тех пор Ламсдорф в звании члена Государственного совета доживал свой век в бессрочном отпуску у себя в деревне. Но император Николай, памятливый единственно к добру, не забыл старика, хотя в свое время столько претерпевал от него гонений. В день своей коронации, 22 августа 1826 года, он прислал бывшему воспитателю своему в деревню с особым фельдъегерем свой портрет. Потом, когда в марте 1828 года граф умер, уже в Петербурге, и в день его кончины сын его явился к государю с докладом о том и о желании отца быть погребенным без всяких военных почестей и при участии одних родных, Николай Павлович отвечал: «Надеюсь, что вы меня не исключите из числа родных», – и почтил своим присутствием погребальный обряд в Анненской лютеранской церкви.

Прочие воспитатели Николая Павловича получили также щедрые всемилостивейшие награды и никогда впоследствии не были им забываемы.

Нельзя не упомянуть здесь о весьма замечательном факте, относящемся к последнему периоду безбрачной жизни Николая Павловича и самим им впоследствии высказанном. Однажды, в 1835 году, посетив С.-Петербургскую Калинкинскую больницу, император Николай обратился к дежурному ординатору Реймеру, сопровождавшему его при обзоре палат больницы, и сказал ему: «Я пришлю сюда своего сына, и ты покажи ему самые ужасные примеры сифилитической болезни на мужчинах и женщинах. Когда я был молод и еще не женат, мой доктор Крейтон тоже водил меня по военному госпиталю, и больные, которых я увидел, произвели во мне такой ужас, что я до самой женитьбы своей не знал женщин».

Через несколько дней после посещения императора действительно в Калинкинскую больницу пожаловал великий князь наследник и цесаревич Александр Николаевич, и вид больных, которых ему показали, был столь страшен и возмутителен, что он, побледнев, нашелся вынужденным поспешно выйти, присесть в другой комнате и спросить стакан воды[72].

Со вступлением в брак жизнь великого князя Николая Павловича получила новое течение: ему предназначены были занятия и заботы, дотоле ему неизвестные; началось служение государству на различных поприщах, и чувства, которые его в этом одушевляли, высказаны были им самим в одной из позднейших бесед (в 1847 году) с статс-секретарем бароном Корфом. Говоря между прочим о патриотизме и чувстве народности и изъясняясь, сколько при всей их необходимости должно, однако же, избегать крайностей, государь прибавил, что с этой стороны он не может ничего приписать влиянию своих учителей, но очень многим был обязан людям, в обществе которых жил, некоторым из своих кавалеров, искренно любившим Россию, а между тем понимавшим, что можно быть самым добрым русским, не ненавидя, однако ж, без разбору всего иностранного.

Осуществление этой любви к своему Отечеству, в ее приложении к современным историческим событиям и в том смысле, как понимал ее наш великий Николай, – и было всегда главною задачею, главным двигателем всего его царствования. Возвеличить, прославить Россию в высшем блеске и сиянии славы и могущества, «быть добрым русским, не ненавидя, однако же, без разбору всего иностранного» – вот к чему стремился он во все тридцать лет своей венценосной жизни!