1846 года, апреля 27 (мая 9) дня, вечером, я получил уведомление от канцелярии господина] статс-секретаря Царства Польского, что его императорское величество изволил приказать мне представиться следующего дня, т. е. в воскресенье, в И часов утра его величеству. В одно и то же время я был проникнут чувствами удивления, радости и боязни. Целую ночь провел я в бессоннице, размышляя о величайшей и неожиданной милости, готовой встретить меня, убогого священника. С одной стороны, я представлял себе самодержавнейшего в мире монарха, деснице которого Всевышний вверил жизнь и жребий стольких миллионов людей; с другой же – я чувствовал мое ничтожество пред высочайшим троном, к которому приблизиться мне всемилостивейше было дозволено. После соображения этих двух мыслей объяла меня какая-то робость, проникшая мое сердце и душу невыразимым смущением; а более всего тревожило меня недоумение: окажусь ли я достойным высокой милости представиться государю императору, не имея даже счастья видеть его величество когда-либо вблизи и не зная, о чем буду спрашивай. Оставаясь в таком заботливом раздумье, я искал утешения только в молитве; и посему рано поутру отправился в церковь отслужить обедню, где во время священнодействия с глубочайшею покорностью и в теплых слезах молил Всевышнего о подкреплении сил и духа моего, к исполнению верноподданнического моего долга.

В назначенный час того дня я прибыл в Зимний дворец, где и введен был в комнаты со стороны Невы. Там я нашел несколько особ, к числу которых поминутно прибывали генералы и другие высокие сановники. Находясь в этом обществе почти около получаса, я был предметом любопытства присутствующих, вероятно, по причине моей духовной одежды, мало известной в С.-Петербурге. По окончании богослужения в дворцовой церкви подошел ко мне камер-лакей и сказал, чтобы я следовал за ним к государю императору. Пройдя значительную часть коридора, я вошел в большую залу, где никого не было, кроме двух служителей у дверей, которые мне указали идти прямо в предстоящий кабинет.

При входе моем в кабинет его императорское величество, прохаживаясь в то время, изволил остановиться за несколько шагов от меня и, удостоив всемилостивейшего приветствия легким наклонением головы, спросил, понимаю ли я по-русски. Я отвечал по-французски, что понимаю, но, не имея достаточного навыка, не осмеливаюсь объясняться на оном. Государь император изволил сказать: «Говорите как хотите: можете даже и по-польски». Засим угодно было его императорскому величеству спрашивать меня (постоянно на русском языке), был ли я в Духовной академии, на Васильевском острове, и как она мне нравится. Восторженный необыкновенным счастием и боязнью, представляясь державнейшему монарху, едва мог я устоять на ногах, сердце сильно трепетало, дыхание спиралось в груди, руки дрожали. Может быть, государь император заметил таковое мое состояние, и потому, вероятно, подойдя ко мне ближе и устремив на меня ласковой взор отцовской нежности и милости, сказать изволил: «Не бойся!» Этот взор, которого во всю жизнь не забуду, возвратил мне присутствие духа, и я, ободренный, отвечал, что был несколько раз в академии и восхищался великолепным устройством, отличным порядком, чистотою и всеми удобствами ее. «Правда, – сказать изволил государь император. – Мое было желание угодить и в этом отношении католическому духовенству; но наружность – вещь неважная; перейдем к сущности. Скажите мне, нашли ли вы в здешней академии свойственные вашему званию религиозность, дух учения и дисциплину?» В полном убеждении и с откровенностью отвечал я, что все удовлетворяет своему назначению. После сего угодно было его императорскому величеству спросить, какое нахожу различие между здешнею и варшавскою академией, присовокупив, что: – и у вас можно будет устроить заведение в таком же виде, как здешнее?» На это я отвечал, что варшавская академия в отношении помещения своего в монастырском здании и внутреннего порядка не может сравняться с великолепием и удобствами с. – петербургской академии, но, впрочем, и у нас все другие потребности прилично удовлетворены благодетельными щедротами, за которые благодарим единственно ваше императорское величество; что же касается до дисциплины и учения, то они находятся в соответственной мере, и если замечу здесь что-либо лучшее и совершеннейшее, не премину, согласно высочайшей воле вашей, ввести и упрочить это и в нашем заведении. Засим государь император спросить изволил, тех ли придерживаемся мы авторов, коих сочинениями руководствуется здешняя академия при преподавании наук. Я отвечал, что заметил разницу в одних только именах авторов, но [при этом] в изложении предметов ни в чем не различающихся и содержащих в себе истинное учение Католической церкви. Потом государь император, говоря о необходимой осмотрительности и благоразумии при выборе книг и преподавателей для духовного юношества, упоминать изволил о ректоре с. – петербургской Римско-католической академии, удостоив назвать его ученым священником, усердным к общественному благу чиновником и решительным начальником, повелевая вместе с тем познакомиться мне с ним, посмотреть ближе на его действия и посоветоваться о всех надобностях, касающихся управления как академией, так и епархиальными семинариями. После того угодно было его императорскому величеству спросить меня, сколько находится воспитанников в варшавской академии и какова их нравственность. Я отвечал, что полный комплект состоит из 36 питомцев, но в настоящее время нет полного количества по случаю увольнения нескольких воспитанников по болезни и по причине несоблюдения дисциплины. Услышав это, государь император оказал вид неудовольствия и велел объяснить, в чем состоит ее нарушение. По объяснении моем, что проступки заключались только в неисполнении местных предписаний, без малейшего участия в политике, государь император изволил говорить о непременной покорности и повиновении со стороны всякого звания людей, а тем более звания духовного, которое должно подавать собою пример другим. Сколько припомню, его императорское величество изволил рассуждать, что недавние происшествия в Галиции и Кракове[244] доказали свету, сколь гибельны для народа стремления к самоволию и неповиновение установленным властям. Он говорил, что «никогда не произошли бы там такие бедствия, если бы духовенство, постигая обязанности своего звания, поступало по законам религии и внушало народу должное повиновение; но духовенство, вместо предотвращения вреда, своим влиянием подстрекало к беспорядкам и возмущению. Прискорбно должно быть для Католической церкви видеть ныне так много священников, замешанных в нечестивые дела». Наконец, государь император, оказывая вид прежней своей отцовской милости и нежности и прижав руки к сердцу, сказать изволил, что живейшее его желание есть вселить и упрочить добрую нравственность и поведение в католическом духовенстве и к тому прибавил: – «ваши священники не имеют жен; а чтобы избежать соблазна, который, к несчастию, между вашим духовенством часто встречается, необходимо должно заблаговременно приучать молодых священников к воздержанию, дабы они примерным поведением доказывали непорочность своего ума и сердца. Что же касается способов для образования католических священников в такие руководители и наставники народа, какими они должны быть по правилам Святой веры и своего звания, то я не пожалею расходов и с удовольствием окажу в том мою помощь и доброжелательство». В заключение его императорское величество, обращая речь свою особенно ко мне, сказать изволил: «Старайтесь и озабочивайтесь уничтожать в вашем духовном юношестве вредные национальные понятия, склонность к польской самовольности, вражде и возмущениям; тщательно наблюдайте, чтобы оно не осмеливалось вмешиваться в дела политические и не занималось предметами, не приличными своему званию. Искренно желаю и непременно требую, чтобы ваши священники были, как следует [быть] католическим священникам, истинными учителями веры и нравственности, а не политиками и подстрекателями к ослушанию; чтобы благонравною жизнью и примерным поведением доказали на деле, что они благоразумные священники, повинующиеся правительству, верноподданные и приверженные к нашему престолу». Договаривая эти слова, государь император дал мне знак прощания наклонением головы, и когда я уже был у дверей, его императорскому величеству угодно [было] спросить меня еще, как долго пробуду я в С.-Петербурге. С глубочайшим благоговением отвечал я, что для исполнения данных мне поручений необходимо должен остаться здесь, по крайней мере, две недели. На это государь император изволил сказать: «Можете пробыть более, или менее, как угодно и как того требовать будут дела».

Вышед из кабинета, я встретил в следующей за ним зале поставленных в два ряда тех же самых особ, с которыми прежде дожидал представления, и лишь только я успел дойти до половины комнаты, как услышал голос государя императора, приветствовавшего тех особ, но я не видел уже их и не знаю, каким образом дошел до дверей. На коридоре я почувствовал себя всего облитым горячим потом, вероятно, от напряжения внимания и по врожденной мне робости[245]; а когда я сел в экипаж, то тогда потекли из глаз обильные слезы, от которых я не мог различить ни одного предмета. Отправляясь от Дворца на Васильевский остров, в академию, я был весь погружен в удивление, и, в отрадном удовольствии вознося к Всевышнему молитву благодарности, клялся не пожалеть ничего к исполнению воли и желания всемилостивейшего моего государя императора, которого не престану в молитвах моих и священнодействии пред алтарем до конца моей жизни вверять милосердию Божию.

Посетив почтенного ректора академии, Головинского, у которого я встретил господина] министра, Туркула, и, рассказав им вкратце о том, что слышал на представлении у государя императора, я поспешил принести благодарность и искреннюю признательность господину] министру Перовскому и господину] директору департамента, Скрипицыну, по доброжелательству и благорасположению которых я имел счастие быть представленным его императорскому величеству.

По возвращении домой, чтобы ничего не забыть из выражений и обстоятельств моего представления, я взял перо с намерением составить эту записку[246].

С польского