[Вторая половина января 1826 г. Михайловское]
Я не писал к тебе, во-первых, потому, что мне было не до себя, во-втор[ых], за неимением верного случая. Вот в чем дело: мудрено мне требовать твоего заступления пред государем; не хочу охмелить тебя в этом пиру. Вероятно, правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел – но оно в журналах объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не объявили о том полиции. Но кто же кроме полиции и правительства не знал о нем? о заговоре кричали по всем переулкам, и это одна из причин моей безвинности. Все-таки я от жандарма еще не ушел легко, может, уличат меня в политических разговорах с каким-нибудь из обвиненных. А между ими друзей моих довольно (NB: оба ли Раевские взяты, и в самом ли деле они в крепости? напиши, сделай милость). Теперь положим, что правительство и захочет прекратить мою опалу, с ним я готов условливаться (буде условия необходимы), но вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня. Мое будущее поведение [будет] зависеть от обстоятельств, от обхождения со мною правительства etc.
Итак, остается тебе положиться на мое благоразумие. Ты можешь требовать от меня свидетельств об этом новом качестве. Вот они.
В Кишиневе я был дружен с майором Раевским, с генералом Пущиным и Орловым.
Я был масон в Кишиневской] ложе, т. е. в той, за которую уничтожены в России все ложи.
Я, наконец, был в связи с большею частию нынешних заговорщиков.
Покойный император, сослав меня, мог только упрекнуть меня в безверии.
Письмо это не благоразумно конечно, но должно же доверять иногда и счастию. Прости, будь счастлив, это покамест первое мое желание.
Прежде чем сожжешь это письмо, покажи его Карамзину] и посоветуйся с ним. Кажется, можно сказать царю: в[аше] величество], если Пушкин не замешан, то нельзя ли, наконец, позволить ему возвратиться?
Говорят, ты написал стихи на смерть Алекс [андра] – предмет богатый! – Но в течение десяти лет его царствования лира твоя молчала. Это лучший упрек ему – никто более тебя не имел права сказать: глас лиры – глас народа. Следственно], я не совсем был виноват, подсвистывая ему до самого гроба.
[Около 20 января 1826 г. Михайловское]
<..> Что делается у вас в П. Б.[185]? Я ничего не знаю, все перестали ко мне писать. – Верно вы полагаете меня в Нерчинске. Напрасно, я туда не намерен – но неизвестность о людях, с которыми находился в короткой связи, меня мучит. Надеюсь для них на милость царскую. – Кстати: не может ли Ж[уковский] узнать, могу ли я надеяться на высочайшее снисхождение, я 6 лет нахожусь в опале, а что ни говори – мне всего 26. Покойный император] в 1824 году сослал меня в деревню за две строчки нерелигиозные – других художеств за собою не знаю. Ужели молодой наш царь не позволит удалиться куда-нибудь, где бы потеплее? – если уже никак нельзя мне показаться в П. Б. – а?
Прости, душа, скучно, мочи нет.
[Около 15 февраля 1826 г. Михайловское]
<..> Никогда я не проповедовал ни возмущений, ни революции – напротив. Класс писателей, как заметил Alfieri, более склонен к умозрению, нежели к деятельности, и если 14 декабря доказало у нас иное, то на то есть особая причина. Как бы то ни было, я желал бы вполне и искренно помириться с правительством, и конечно, это ни от кого, кроме Его, не зависит. В этом желании более благоразумия, нежели гордости с моей стороны.
С нетерпением ожидаю решения участи несчастных и обнародование заговора. Твердо надеюсь на великодушие молодого нашего царя. Не будем ни суеверны, ни односторонни – как французские] трагики: но взглянем на трагедию взглядом Шекспира. Прощай, душа моя.
20 февраля [1826 г. Михайловское]
<..> Очень благодарен за твои известия, радуюсь, что Тевтон Кюхля не был Славянин – а охмелел в чужом пиру[186]. Поведение вел[икого] кн[язя] Михаила в отношении к нему очень благородно. Но что Ив. Пущин? Мне сказывали, что 20-го, т. е сегодня, участь их должна решиться – сердце не на месте; но крепко надеюсь на милость царскую. Меры правительства доказали его решимость и могущество. Большего подтверждения, кажется, не нужно. Правительство может пренебречь ожесточением некоторых обличенных…
7 марта 1826 г. Михайловское
Поручая себя ходатайству Вашего дружества, вкратце излагаю здесь историю моей опалы. В 1824 году явное недоброжелательство графа Воронцова принудило меня подать в отставку. Давно расстроенное здоровье и род аневризма, требовавшего немедленного лечения, служили мне достаточным предлогом. Покойному государю императору не угодно было принять оного в уважение. Его величество, исключив меня из службы, приказал сослать в деревню за письмо, писанное года три тому назад, в котором находилось суждение об афеизме, суждение легкомысленное, достойное, конечно, всякого порицания.
Вступление на престол государя Николая Павловича подает мне радостную надежду. Может быть, его величеству угодно будет переменить мою судьбу. Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости.
[Между 11 и 27 мая 1826 г.]
Всемилостивейший Государь!
В 1824 году, имев несчастие заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства.
Ныне с надеждой на великодушие Вашего Императорского Величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противоречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом) решился я прибегнуть к Вашему Императорскому Величеству со всеподданнейшею моею просьбою.
Здоровье мое, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чем и представляю свидетельство медиков. Осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие края.
Всемилостивейший Государь, Вашего Императорского Величества верноподданный
Александр Пушкин
Обязательство Пушкина: Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь никаким тайным обществам, под каким бы они именем не существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них.
10-го класса, Александр Пушкин
11 мая 1826.
[9 ноября 1826 г. Михайловское]
<..> Царь освободил меня от цензуры. Он сам мой цензор. Выгода, конечно, необъятная. Таким образом «Годунова» тиснем. <..>
29 ноября 1826 г. Псков
Милостивый государь
Александр Христофорович,
Будучи совершенно чужд ходу деловых бумаг, я не знал, должно ли мне было отвечать на письмо, которое удостоился получить от Вашего превосходительства и которым был я тронут до глубины сердца. Конечно, никто живее меня не чувствует милость и великодушие Государя Императора, так же как снисходительную благосклонность Вашего превосходительства.
Так как я действительно в Москве читал свою трагедию некоторым особам (конечно, не из ослушания, но только потому, что худо понял Высочайшую Волю Государя), то поставлю за долг препроводить ее Вашему превосходительству, в том самом виде, как она была мною читана, дабы Вы сами изволили видеть дух, в котором она сочинена; я не осмелился прежде сего представить ее глазам Императора, намереваясь сперва выбросить некоторые непристойные выражения. Так как другого списка у меня не находится, то приемлю смелость просить Ваше превосходительство оный мне возвратить.
Мне было совестно беспокоить ничтожными литературными занятиями моими человека государственного среди огромных его забот; я роздал несколько мелких моих сочинений в разные журналы и альманахи по просьбе издателей; прошу от Вашего превосходительства разрешение сей неумышленной вины, если не успею остановить их в цензуре. <..>
3 января 1827 г. Москва
Милостивый государь,
Александр Христофорович
С чувством глубочайшей благодарности получил я письмо Вашего превосходительства, уведомляющее меня о Всемилостивейшем отзыве Его Величества касательно моей драматической поэмы. Согласен, что она более сбивается на исторический роман, нежели на трагедию, как Государь Император изволил заметить. Жалею, что я не в силах уже переделать мною однажды написанное.
31 августа [1827 г.] Михайловское
Победа, победа! «Фауста» царь пропустил, кроме двух стихов: да модная болезнь, она Недавно вам подарена. Скажите это от меня господину, который вопрошал нас, как мы смели представить пред очи его высокородия такие стихи! Покажите ему это письмо, и попросите его высокородие от моего имени впредь быть учтивее и снисходительнее. Плетнёв доставит вам сцену с копией отношения Бенкендорфа. Если московская] цензура все-таки будет упрямиться, то напишите мне, а я опять буду беспокоить Государя Императора всеподданнейшей просьбою и жалобами на неуважение Высочайшей] Его Воли. <..>
[5 марта 1828 г. Петербург]
Милостивый государь,
Александр Христофорович
Позвольте мне принести Вашему превосходительству чувствительную мою благодарность за письмо, которое удостоился я получить.
Снисходительное одобрение Государя Императора есть лестнейшая для меня награда, и почитаю за счастие обязанность мою следовать высочайшему Его соизволению.
С чувством глубочайшего почитания и сердечной преданности, честь имею быть
Милостивый государь
Вашего превосходительства покорнейший слуга
Александр Пушкин.
5 марта 1828. С. П. Б.
Осмеливаюсь беспокоить Вас покорнейшею просьбою: лично узнать от Вашего Превосходительства будущее мое назначение.
Помета рукою А. Х. Бенкендорфа, карандашом: Пригласить его ко мне послезавтра в воскресенье в 4-м часу.
18 апреля [1828 г. Петербург]
Милостивый государь,
Александр Христофорович
По приказанию Вашего превосходительства являлся я сегодня к Вам, дабы узнать решительно свое назначение, но меня не хотели пустить и позволить мне дожидаться.
Извините, Ваше превосходительство, если вновь осмеливаюсь Вам докучать, но судьба моя в Ваших руках и Ваша неизменная снисходительность ободряет мою нескромность.
С истинным, глубочайшим почтением и сердечной преданностию честь имею быть
Вашего превосходительства
Милостивый государь покорнейшим слугою, Александр Пушкин.
Рукою Бенкендорфа, карандашом: Ему и Вяземскому написать порознь, что Государь весьма хорошо принял их желание быть полезными службою, что в армию не может их взять, ибо все места заняты, и отказывается всякий день желающим следовать за армией, но что Государь их не забудет, и при первой возможности употребит их таланты.
21 апреля 1828 г. Петербург
Милостивый государь
Александр Христофорович
Искренне сожалея, что желания мои не могли быть исполнены, с благоговением приемлю решение Государя Императора и приношу сердечную благодарность Вашему превосходительству за снисходительное Ваше обо мне ходатайство. Так как следующие 6 или 7 месяцев остаюсь я вероятно в бездействии, то желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, впоследствии мне уже не удастся. Если Ваше превосходительство соизволите мне испросить от Государя сие драгоценное дозволение, то вы мне сделаете новое, истинное благодеяние.
Пользуюсь сим последним случаем, дабы испросить от Вашего превосходительства подтверждения данного мне Вами на словах позволения: вновь издать раз уже напечатанные стихотворения мои. <..>
14 октября 1829 г. <Петербург>
Милостивый государь Александр Сергеевич! Государь император, узнав по публичным известиям, что Вы, милостивый государь, странствовали за Кавказом и посещали Арзерум, Высочайше повелеть мне изволил спросить Вас, по чьему позволению предприняли вы сие путешествие.
Я же с своей стороны покорнейше прошу Вас уведомить меня, по каким причинам не изволили Вы сдержать данного мне слова и отправились в закавказские страны, не предуведомив меня о намерении Вашем сделать сие путешествие. В ожидании отзыва Вашего для доклада его императорскому величеству, имею честь быть с истинным почтением и преданностию, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга Л. Бенкендорф.
10 ноября 1829 г. СПб.
Генерал!
С глубочайшим прискорбием я только что узнал, что Его Величество был недоволен моим путешествием в Арзрум.
Снисходительная и неограниченная доброта Вашего превосходительства и участие, которое Вы ко мне всегда выказывали, заставляют меня с доверчивостью еще раз прибегнуть к Вам и откровенно изъясниться. – Приехав на Кавказ, не мог я устоять против желания повидать своего брата, который служит в Нижегородском драгунском полку, и с которым я находился в разлуке в продолжение 5 лет. Я полагал, что имею право съездить в Тифлис. Приехав туда, я уже не застал армию. Я написал письмо Н. Раевскому, другу детства, чтобы он выхлопотал для меня разрешение прибыть в лагерь. Я приехал туда в самый день перехода через Саганлу. Раз я уже был там, я счел неудобным избегать принять участие в делах, которые должны были там произойти – и таким образом я находился в походе полусолдатом, полупутешественником. Чувствую, насколько мое положение было фальшиво, а поведение – опрометчиво, но, по крайней мере, все это было только опрометчивостью. Мысль, что поступок мой можно объяснить каким-либо другим побуждением, была бы для меня невыносима.
Я бы предпочел подвергнуться самой суровой немилости, чем прослыть неблагодарным в глазах того, кому обязан всем, кому готов принести в жертву самое свое существование, – и это не фраза. <..>
7 января 1830 г. [Петербург]
Генерал! Явившись к Вашему превосходительству и не имев счастья застать Вас, беру на себя смелость обратиться к вам с просьбою, которую Вы разрешили Вам изложить. Пока я еще и не женат и не зачислен на службу, я бы желал совершить путешествие – либо во Францию, либо в Италию. В случае же, если бы это не было мне разрешено, я бы просил милостивого дозволения посетить Китай вместе с посольством, которое туда вскоре отправляется. Осмелюсь ли еще Вас обеспокоить? В мое отсутствие г[осподин] Жуковский хотел напечатать мою трагедию, но не получил на то формального разрешения. Так как я не имею состояния, то мне было бы стеснительно лишаться суммы тысяч в 15 рублей, которые может мне принести моя трагедия, и мне было бы грустно отказаться от обнародования сочинения, которое я долго обдумывал и которым наиболее доволен. <..>.
17 марта 1830 г. Петербург.
<..> К крайнему моему удивлению услышал я, по возвращении моем в Петербург, что Вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня, согласно с сделанным между нами условием, о сей Вашей поездке. Поступок сей принуждает меня Вас просить о уведомлении меня, какие причины могли Вас заставить изменить данному мне слову? Мне весьма приятно будет, если причины, Вас побудившие к сему поступку, будут довольно уважительны, чтобы извинить оный, но я вменяю себе в обязанность Вас предупредить, что все неприятности, коим Вы можете подвергнуться, должны Вами быть приписаны собственному Вашему поведению. <..>
21 марта 1830 г. Москва.
Милостивый государь
Александр Христофорович!
В 1826 году получил я от Государя Императора позволение жить в Москве, а на следующий год от Вашего Высокопревосходительства дозволение приехать в Петербург. С тех пор я каждую зиму проводил в Москве, осень в деревне, никогда не испрашивая предварительного дозволения и не получая никакого замечания. Это отчасти было причиною невольного моего проступка: поездки в Арзрум, за которую имел я несчастие заслужить неудовольствие начальства.
В Москву [я] намеревался приехать еще в начале зимы, и, встретив Вас однажды на гулянии, на вопрос Вашего Высокопревосходительства, что намерен я делать, имел я счастие о том Вас уведомить. Вы даже изволили мне заметить: vous etes toujours sur les grands chemins[187].
Надеюсь, что поведение мое не подало Правительству повода быть мною недовольным. <..>
6 апреля 1830 г. Москва
Генерал!
С крайним смущением обращаюсь я к Власти в обстоятельствах чисто личных, но положение мое и участие, которое Вам угодно было выказывать ко мне до настоящего времени, обязывают меня к этому. – Мне предстоит женитьба на м[адемуазе]ль Гончаровой, которую Вы, вероятно, видели в Москве: я получил ее согласие и согласие ее матери; два возражения были мне при этом сделаны: мое имущественное состояние и положение мое по отношению к правительству. Что касается состояния, то я мог ответить, что оно достаточно, благодаря Его Величеству, который дал мне способы жить честно своим трудом. Что же касается моего положения, то я не мог скрыть, что оно фальшиво и сомнительно. Я исключен из службы в 1824 году, – и это пятно остается на мне. Выйдя из лицея в 1817 году с чином 10 класса, я так и не получил двух чинов, которые следовали мне по праву: начальники мои не представляли меня, а я сам не позаботился о том, чтобы им о сем напомнить. Ныне, несмотря на все мое доброе желание, мне было бы тягостно вновь поступить на службу. Место совершенно подчиненное, каковое позволяет мне занять мой чин, не может быть для меня подходящим. Оно отвлекло бы меня от моих литературных занятий, которые дают мне средства к жизни, и доставило бы мне лишь бесцельные и бесполезные хлопоты. Итак, мне не должно об этом новее и думать. Г[оспо]жа Гончарова боится отдать дочь за человека, который имел бы несчастие быть на дурном счету у Императора. Мое счастие зависит от одного благосклонного слова того, к кому привязанность и благодарность моя теперь чистосердечны и безграничны.
Еще об одной милости.
В 1826 году я привез в Москву свою трагедию «Годунов», написанную во время моей ссылки. Она была послана Вам в том виде, в каком Вы ее видели, лишь для моего оправдания. Император, удостоив ее прочтения, сделал мне несколько замечаний о местах, чересчур свободных, и я должен сознаться, что Его Величество был как нельзя более прав. Внимание его обратили на себя также еще два-три места, так как в них можно было усмотреть намеки на обстоятельства, в то время еще слишком недавние. Перечитывая их теперь, я сомневаюсь, чтобы их можно было истолковать в этом смысле. Все смуты похожи одна на другую, и драматический писатель не может нести ответственность за слова, какие он влагает в уста личностей исторических. Он должен заставить их говорить в соответствии с известным их характером. Следовательно, надлежит обращать внимание только на дух, в каком задумано все сочинение, на то впечатление, какое оно должно произвести. Моя трагедия есть произведение добросовестное, и я не могу, по совести, исключить из нее то, что мне представляется существенным. Умоляю Его Величество простить мне ту свободу, с какою я осмеливаюсь ему противоречить: я хорошо сознаю, что эти возражения поэта могут показаться смешными; но до настоящего времени я постоянно отказывался от всех предложений книгопродавцев; я считал за счастье молчаливо приносить эту жертву воле Его Величества. В настоящее же время обстоятельства заставляют меня спешить, и я умоляю Его Величество развязать мне руки и дозволить напечатать мою трагедию в том виде, как я считаю нужным.
Еще раз – мне страшно совестно, что я так долго занимал Вас собою. Но Ваша снисходительность меня избаловала, и хотя я не сделал ничего, чтобы заслужить благодеяния Императора, однако я надеюсь и не перестаю всегда верить в него. <..>
28 апреля 1830 г. Петербург
<..> Что же касается до Вашего личного положения по отношению к правительству, то я могу только повторить то, что я говорил Вам уже столько раз: я нахожу, что оно вполне согласуется с Вашими интересами; в нем не может быть ничего ни фальшивого, ни сомнительного, если, конечно, Вы сами не захотите сделать его таковым. Его величество император с истинно отеческим благоволением к Вам соизволил поручить мне, генералу Бенкендорфу, – не как шефу жандармов, но как человеку, которому он изволит оказывать доверие, – наблюдать за Вами и руководить Вас советами. Никогда никакая полиция не получала приказания следить за Вами. Советы, которые я время от времени давал Вам как друг, могли быть Вам только полезны, и я надеюсь, что Вы убедитесь в этом со временем еще больше. Какие же теневые стороны можно найти в Вашем положении в этом отношении? Уполномочиваю Вас, м[илостивый] г[осударь], показывать это письмо всем, кому Вы сочтете нужным показать его. Что же касается Вашей трагедии «Годунов», то его величество разрешает Вам напечатать ее под личною Вашею ответственностью. <..>
[19–24 мая 1830 г. Москва]
<..> С Вашей стороны очень любезно, что Вы принимаете участие в моем положении по отношению к хозяину1. Но какое же место, по-вашему, я могу занять при нем? Я, по крайней мере, не вижу ни одного, которое могло бы мне подойти. У меня отвращение к делам и к «бумагам» («les boumagui»), как говорит граф Ланжерон. Быть камер-юнкером в моем возрасте уже поздно. Да и что бы я стал делать при дворе? <..>
5 ноября [1830 г. Болдино]
Каков государь! Молодец! того и гляди что наших каторжников простит – дай Бог ему здоровье!2
[18 января 1831 г. Москва]
Милостивый Государь
Александр Христофорович
С чувством глубочайшей благодарности удостоился я получить благосклонный отзыв государя императора о моей исторической драме. Писаный в минувшее царствование, «Борис Годунов» обязан своим появлением не только частному покровительству, которым удостоил меня государь, но и свободе, смело дарованной монархом писателям русским в такое время и в таких обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и оковать книгопечатание.
Позвольте мне благодарить усердно и Ваше Высокопревосходительство как голос Высочайшего благоволения и как человека, принимавшего всегда во мне столь снисходительное участие. <..>
[Начало февраля 1831 г. Москва]
<..> Последний манифест императора удивительно прекрасен3. По-видимому, Европа останется только зрительницей наших действий. Великий принцип возникает из недр революций 1830 года: принцип невмешательства, который заместит принцип легитимизма, поруганный от одного конца Европы до другого; не такова была система Канинга4. Итак, г[осподи]н Мортемар в Петербурге, а в Вашем обществе еще один любезный и исторический человек; как мне досадно, что я еще не там, и как я пресыщен Москвой и ее татарским ничтожеством. Вы говорите мне об успехе «Бориса Годунова»; по правде, я не могу этому верить. Успех совершенно не входил в мои расчеты, когда я писал его. Это было в 1825 году – и понадобилась смерть Александра, неожиданное благоволение ко мне нынешнего императора, его великодушие, его широкий и свободный взгляд на вещи, чтобы моя трагедия могла выйти в свет. <..>
[29 июня 1831 г. Царское Село]
<..> Времена чрезвычайно печальные. Эпидемия сильно опустошает Петербург. Народ возмущался несколько раз. Распространились нелепые слухи: утверждали, будто доктора отравляют жителей. Чернь в ярости умертвила двух из них. Государь явился среди бунтовщиков. Мне пишут: «Государь говорил с народом – чернь слушала на коленях – тишина – один царский голос, как звон святой, раздавался на площади». За мужественною храбростью и уменьем говорить у него дело не станет; на этот раз мятеж был усмирен; но после того беспорядки возобновились. <..>
[21 июля 1831 г. Царское Село]
<..> Нынче осенью займусь литературой, а зимой зароюсь в архивы, куда вход дозволен мне царем. Царь со мною очень милостив и любезен. Того и гляди, попаду во временщики[188], и Зубков с Павловым явятся ко мне с распростертыми объятиями[189]. <..>
/22 июля 1831 г. Царское Село]
<..> Царь взял меня в службу – но не в канцелярскую, или придворную, или военную – нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем чтоб я рылся там и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли? Он сказал: Puisqu'il est marie et qu'il n'est pas riche, il faut faire aller sa marmite[190]. Ей-богу, он очень co мною мил. <..>
[31 августа 1831 г. Царское Село]
Твое замечание о Мизинце Булгарина не пропадет; обещаюсь тебя насмешить; но нам покамест не до смеха: ты, верно, слышал о возмущениях новгородских и Старой Руси. Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в новгородском] поселен[ии] со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, износильничали жен; 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежащих в лазарете; убив всех своих начальников бунтовщики выбрали себе других – из инженеров и коммуникационных. Государь приехал к ним вслед за Орловым. Он действовал смело, даже дерзко; разругав убийц, он объявил прямо, что не может их простить и требовал выдачи зачинщиков. Они обещались и смирились. Но бунт Старо-Русской еще не прекращен. <..>
[Вторая половина октября 1831 г. Петербург]
Милостивый государь
Александр Христофорович,
Осмеливаюсь беспокоить Ваше Высокопревосходительство покорнейшею просьбою о дозволении издать особою книгою стихотворения мои, напечатанные уже в течение трех последних лет.
В 1829 году Ваше Высокопревосходительство изволили мне сообщить, что Государю Императору угодно было впредь положиться на меня в издании моих сочинений. Высочайшая доверенность налагает на меня обязанность быть к самому себе строжайшим цензором, и после того было бы для меня нескромностию вновь подвергать мои сочинения собственному рассмотрению Его Императорского Величества. Но позвольте мне надеяться, что Ваше высокопревосходительство, по всегдашней ко мне благосклонности, удостоите меня предварительного разрешения.
С глубочайшим почтением, благодарностию и совершенной преданностию, честь имею быть, милостивый государь,
Вашего Высокопревосходительства покорнейший слуга
Александр Пушкин
Помета карандашом, рукою А. Н. Мордвинова: Что ему писано – насчет трагедии, а насчет прочих, хотя госуд[арь] и уверен, но прошу присылать ко мне.
7 февраля 1832 г. Петербург
Генерал-адъютант Бенкендорф покорнейше просит Александра Сергеевича Пушкина доставить ему объяснение, по какому случаю помещены в изданном на сей 1832 год Альманахе под названием «Северные цветы» некоторые стихотворения его, и между прочим «Анчар, древо яда», без предварительного испрошения на печатание оных высочайшего соизволения. <..>
[7-го февраля 1832 г. Петербург]
Милостивый Государь
Александр Христофорович,
Ваше Высокопревосходительство изволили требовать от меня объяснения, каким образом стихотворение мое, «Древо яда», было напечатано в альманахе без предварительного рассмотрения Государя Императора: спешу ответствовать на запрос Вашего Высокопревосходительства.
Я всегда твердо был уверен, что Высочайшая милость, коей неожиданно был я удостоин, не лишает меня и права, данного Государем всем Его подданным: печатать с дозволения цензуры. В течение последних шести лет во всех журналах и альманахах, с ведома моего и без ведома, стихотворения мои печатались беспрепятственно, и никогда не было о том ни малейшего замечания ни мне, ни цензуре. Даже я, совестясь беспокоить поминутно Его Величество, раза два обратился к Вашему покровительству, когда цензура недоумевала, и имел счастие найти в Вас более снисходительности, нежели в ней.
Имея необходимость объяснить лично Вашему Высокопревосходительству некоторые затруднения, осмеливаюсь просить Вас назначить час, когда мне можно будет явиться.
С глубочайшим почтением и совершенной преданностию, честь имею быть, милостивый государь.
Вашего Высокопревосходительства покорнейший слуга
Александр Пушкин
С. Пб.
Помета карандашом, рукою А. Н. Мордвинова', в среду в 11 часов к ген[ералу Бенкендорфу]
[24-го февраля 1832 г. Петербург]
Милостивый Государь
Александр Христофорович,
С чувством глубочайшего благоговения принял я книгу, всемилостивейше пожалованную мне Его Императорским Величеством. Драгоценный знак Царского ко мне благоволения возбудит во мне силы для совершения предпринимаемого мною труда и который будет ознаменован если не талантом, то по крайней мере усердием и добросовестностию.
Ободренный благосклонностию Вашего Высокопревосходительства, осмеливаюсь вновь беспокоить Вас покорнейшею просьбою о дозволении мне рассмотреть находящуюся в Ермитаже библиотеку Вольтера, пользовавшегося разными редкими книгами и рукописями, доставленными ему Шуваловым для составления его «Истории Петра Великого».
По приказанию Вашего Высокопревосходительства препровождаю к Вам одно стихотворение, данное мною в альманах и пропущенное уже цензурою. Я остановил печатание оного до разрешения Вашего Высокопревосходительства.
С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, Милостивый Государь,
Вашего Высокопревосходительства покорнейший слуга
Александр Пушкин