Царствование Николая I, занимающее в российской истории без малого три десятилетия (декабрь 1825 – март 1855), долгое время в историографии и общественном сознании было представлено в предельно контрастных черно-белых тонах. При создании образа самого императора, формировании памяти о нем развернулись острейшие дискуссии монархистов (сторонников особого цивилизационного пути России) с теми, кто ратовал за преобразования страны в соответствии с основными тенденциями в политическом, социальном и экономическом развитии Европы. Для условных либералов правление Николая I было временем застоя, обскурантизма, исполнения роли международного жандарма, удушения свободы. Столь же условные консерваторы полагали: этот император вел страну правильным курсом, и только непреодолимые обстоятельства в конце царствования не позволили ему сохранить имидж триумфатора.

В этом долгом споре важную роль играет сравнение Николая I с Петром I.

Россия Петра Великого в научных текстах и обыденном историческом сознании – слава Полтавы и Гангута, мощь и задор молодой великой державы, корабль, несущийся вперед на всех парусах. При этом в литературе всех жанров малозаметны слова о том, что для утверждения на престоле царь не боялся проливать кровь своих подданных (вспомним жестокое подавление восстания стрельцов). Жестокость, если не свирепость, с которой выдиралось все старое и внедрялось все новое, апологеты Петра Великого оправдывают великими целями и великими результатами. Дыба и кнут как инструменты управления, насилие как принцип реформирования оказались освященными именем великого царя.

Николай I поначалу также выглядел триумфатором. Он выиграл войну с Персией 1826–1828 гг. и войну с Турцией 1828–1829 гг., что позволило присоединить к России большие территории в Закавказье. На его время пришлись самые тяжелые годы покорения кавказских горцев. Хотя их организованное сопротивление закончилось уже при Александре II, к началу 1855 г. такой результат уже был предопределен. Тысячи верст дорог и просек, десятки укреплений, формирование Отдельного кавказского корпуса, приспособленного к местным условиям военных действий – все это стало важнейшими шагами для установления контроля над Адыгеей, Осетией, Чечней и Дагестаном. В 1831 г. было подавлено восстание в Польше, в 1849 г. – в Венгрии. В 1833 г. русский десант спас Константинополь от войск мятежного египетского паши. В 1850 г. дипломатический демарш Петербурга оказал решающее влияние на исход конфликта между Пруссией и Австрией. Наконец, на медали, выбитой в память о присоединении Средней Азии, изображен среди прочих символов вензель Николая I, поскольку именно при нем русские отряды начали движение в Туркестан. Однако, несмотря на все несомненные признаки укрепления державного величия, николаевская Россия в представлении общества – это свирепая цензура, погубленные таланты, вездесущие жандармы, всеобщий страх и подозрительность, экономический и политический кризис, нарастающее отставание от Европы, следствием которого стало поражение в Крымской войне. Петр I оказался на престоле, подавив сопротивление тех, кто тянул страну в прошлое. Николай I получил корону после расстрела картечью тех, кто звал Россию в новое будущее. Получил в руки страну на вершине могущества и славы – и довел ее до критической черты…

Справедливости ради следует сказать, что этому императору, приложившему столько усилий для повышения военного потенциала России, не повезло в том, что на его царствование пришлась первая волна гонки вооружений. Боевая техника конца XVII – середины XIX в., при всем ее непрерывном совершенствовании, не знала революционных изменений. Фрегат петровской эпохи имел неплохие шансы на победу при встрече с кораблем того же ранга, но построенного полтора столетия спустя. При Полтаве в 1709 г. и при Альме в 1854-м в руках русских солдат были фактически одинаковые ружья. Появление паровых судов, приводимых в движение винтом, выбросило парусники из разряда морских вооружений, а винтовки, более точные и дальнобойные, обеспечили победу в бою с полками, имевшими гладкоствольные мушкеты. До начала этого соревнования в создании все новых и новых видов нападения и защиты, главным показателем военной мощи была численность вооруженных сил, и Россия с ее колоссальными людскими ресурсами находилась в очень выгодном положении. А вот к ответу на новый технологический вызов она оказалась не готовой.

Английские и французские пушки в 1854–1855 гг. разрушили не только Севастополь, но и саму возможность дать положительную оценку царствованию, которое длилось более четверти века. За Петром I прочно закрепилось реноме реформатора. При Николае I шла неустанная законодательная деятельность буквально во всех сферах, но о преобразованиях его времени имеют представление только профессиональные историки.

Петр I с малых лет проявлял черты гения, пробился к власти сквозь козни бояр-реакционеров, был и академик, и герой, и мореплаватель, и плотник, возвел Россию в ранг великой державы, построил новую столицу, создал непобедимую армию, могучий флот, одолел шведов, вышел к морям, реформировал государственный аппарат, приучил страну читать, писать, курить табак, чистить зубы, брить бороду, выводить в свет жен и дочерей, не считать иноземцев чертями. И все это – сам царь, своим умом, своей энергией, при поддержке талантливых и энергичных сподвижников. Как несомненный признак ума воспринимается и то, что он был крестным и посаженным отцом для простых солдат и матросов, лично конопатил борта фрегатов и пил перцовку с корабелами, колотил палкой провинившихся подданных вне зависимости от рангов.

Трудно найти что-либо в биографии нашего героя, не вызывающее аллюзий с его великим предком. 25 июня 1796 года великая княгиня Мария Федоровна, жена наследника-цесаревича Павла Петровича, разрешилась от бремени третьим сыном. Все видевшие новорожденного были поражены его ростом – 62 сантиметра (аршин без двух вершков). Необычным было и имя, данное младенцу, – Николай. Тогда оно нечасто встречалось в благородном обществе и никогда не было в списках членов царствующих домов. В почти обязательном упоминании «странности» имени и роста младенца в текстах о его детстве видны два послания. Первое напоминало о той же необычности царя Петра (высокий рост и необычное для Рюриковичей и Романовых имя). Второе было сигналом о том, что этому внуку Екатерины Великой судьба предопределит править великой державой, хотя в день его рождения вряд ли кто мог предвидеть, что этот ребенок когда-нибудь станет императором. Перед ним «в очереди» за короной были старшие, взрослые братья Александр и Константин (19 и 17 лет), а также неизвестное число сыновей, которые могли родиться у этих великих князей до достижения совершеннолетия Николаем.

Принимая во внимание значение детских впечатлений для формирования личности, следует упомянуть, что сильное влияние на будущего царя оказала его няня, шотландка Евгения Лайон, обладавшая сильным, энергичным и открытым характером. В 1794 году она случайно оказалась в восставшей Варшаве и была заключена в крепость вместе с другими иностранцами. Уже в зрелом возрасте Николай I вспоминал, что ненависть к полякам в нем зародили яркие рассказы няни о буйстве варшавской черни.

В 1798 году у него родился брат Михаил, ставший сначала участником игр, а затем ближайшим соратником и доверенным лицом императора. Следующим воспитателем стал директор 1-го кадетского корпуса генерал Матвей Иванович Дамсдорф. Павел I определил только нижнюю планку уровня воспитания Николая и Михаила: не сделать их такими шалопаями, каковыми, по его мнению, были почти все немецкие принцы. Так как розги считались действенным и универсальным средством воспитания молодежи, детям царя не делали исключений. Будущий император свыкся с мыслью, что формирование нравственности подрастающего поколения возможно только с помощью крутых мер и, к сожалению, пронес это убеждение через всю жизнь. Что касается преподавания, то здесь была сделана грубейшая ошибка: к мальчикам приставили лучших ученых той поры, но они оказались никудышными педагогами. В результате младшие сыновья Павла I приобрели прочное отвращение к гуманитарным наукам, недоверие и плохо скрываемое презрение к интеллигенции.

Расхожее мнение о невежестве царя требует корректировки. Действительно, по его собственному признанию, учился он без охоты, выучивая лишь к экзаменам «кое-что вдолбяжку, без плода и пользы для будущего»¹, а нелюбовь к латыни была настолько сильна, что в 1851 году он распорядился передать в Публичную библиотеку из Эрмитажа все книги на древних языках, так как «терпеть не мог вокруг себя этой тоски»².

В то же время будущий император с большей или меньшей аккуратностью прошел курсы физики, политической экономии, права, русской и всемирной истории, географии, математики, древних языков, свободно владел французским, немецким, английским и польским языками. В детстве проявилась склонность Николая к строительному делу: он любил рисовать крепости и различные здания. С возрастом эта склонность превратилась в серьезное занятие, и начальником инженерного корпуса будущий царь стал по праву профессионала, а не по праву царского отпрыска, он «во всю свою жизнь сохранил в себе остатки генерал-инспектора по инженерной части»³.

Детство и юность великого князя пришлись на то время, когда в России пышным цветом расцвела парадомания, когда все – от домашней хозяйки до министра – видели в разводе караула ответственное государственное мероприятие. В 18-летнем возрасте он пережил триумф русского оружия – войска его брата Александра разгромили наполеоновскую армию и вошли в Париж! Отпали малейшие сомнения в том, что путь на страницы истории лежит через войну.

Императрица Мария Федоровна тщетно пыталась направить интересы сыновей на гражданские дела. Николай и Михаил выросли воинами. По свидетельствам многих современников, все стороны военного дела – парады, смотры, маневры, новшества в обмундировании и армейском быте – являлись предметом его внимания. И здесь мы видим одну любопытную деталь: подобно Петру I Николай I начал свое обучение в «потешной роте» – специальном отряде сверстников, созданном для августейших марсовых игр⁴. Из петровских потешных вышли многие видные сподвижники царя-реформатора; о николаевских такого сказать нельзя.

Одним из важных элементов воспитания и обучения детей императорской фамилии были путешествия по России и Европе. В 1816 году великий князь Николай Павлович, поездивший уже по Франции и Германии, отправился в Англию. Существовало опасение, что он может увлечься британскими порядками и заразиться вредными идеями. Граф Нессельроде составил даже специальную записку, главной мыслью которой было отрицание возможности переноса английских учреждений на русскую почву. Опасения эти были более чем напрасными. В Британии будущего царя интересовали только войска, а по поводу демократических институтов он писал следующее: «Если бы, к нашему несчастью, какой-нибудь злой гений перенес к нам эти клубы и митинги, делающие больше шума, чем дела, то я просил бы Бога повторить чудо смешения языков или, еще лучше, лишить дара слова всех тех, которые делают из него такое употребление…»⁵

Образцом государственности ему казалась Пруссия с ее откровенно казарменным духом. Он сам признавался, что с юных лет наиболее комфортно чувствовал себя в военной среде: «Здесь порядок, строгая безусловная законность, никакого всезнайства и противоречия, все вытекает одно из другого; никто не приказывает, пока сам не научится повиноваться, никто без законного основания не становится впереди другого; все подчиняется одной определенной цели, все имеет свое назначение. Поэтому-то мне так хорошо среди этих людей, и потому я всегда буду держать в почете звание солдата. Я смотрю на всю человеческую жизнь только как на службу, так как каждый служит»⁶. Можно сказать, что в этих словах – основы его мировоззрения и принципы практической деятельности.

В отличие от Петра I он не любил и не знал морского дела, никогда не надевал морского мундира, так как не считал себя достаточно подготовленным для службы на флоте. Надо сказать, что и море не любило царя. Почти всегда его морские путешествия сопровождались авариями, бурями и т. д. В 1828 году он едва не оказался в турецком плену, когда шторм настиг линейный корабль «Императрица Мария» в районе Варны и понес его к вражескому берегу.

До вступления на престол, об этом можно сказать совершенно определенно, Николай Павлович не занимался никакими серьезными государственными делами, выходящими за пределы компетенции гвардейского начальства и руководства инженерным корпусом. Причиной того была известная отчужденность между ним и царствовавшим братом Александром и отсутствие интереса к вопросам гражданского управления. Однако вероятность того, что ему придется взойти на престол, совершенно призрачная в 1796 г., становилась все более и более отчетливой. Император Александр I не имел сыновей, а известный всем разрыв отношений между супругами и болезненность царицы не оставляли надежд на рождение наследника. Цесаревич Константин Павлович не только не имел детей, но и расстался в 1801 г. с женой, великой княгиней Анной Федоровной, фактически сбежавшей от сумасбродного мужа, полностью унаследовавшего неуравновешенность и грубость своего отца Павла I. В 1820-м Константин Павлович обвенчался с очаровательной полькой графиней Иоанной Грудзинской, дети которой, разумеется, не могли претендовать на престол как рожденные некоронованной особой. Был составлен специальный манифест о передаче прав наследника престола Николаю, но об этом документе знали немногие, и эта тайна сыграла затем огромную роль в событиях декабря 1825 года.

Но даже в то время, когда вероятность прихода к управлению огромной страной стала очень велика, великий князь по-прежнему сторонился государственных дел, не интересовался вопросами финансов, транспорта, промышленности, сельского хозяйства. Как он сам писал: «мое знакомство с светом ограничивалось ежедневным ожиданием в переднях или секретарской комнате, где, подобно бирже, собирались ежедневно в 10 часов все генерал-адъютанты, флигель-адъютанты, гвардейские и приезжие генералы и другие знатные лица, имевшие допуск к государю. <..> От нечего делать вошло в привычку, что в сем собрании делались дела по гвардии, но большею частью время проходило в шутках и насмешках насчет ближнего, бывали и интриги. В то же время вся молодежь, адъютанты, а часто и офицеры ждали в коридорах, теряя время или употребляя оное для развлечения, почти так же и не щадя [ни] начальников, ни правительство. <..> Время сие было потерей времени, но и драгоценной практикой для познания людей и лиц, и я сим воспользовался»⁷. Так в значительной степени определился круг лиц, из которых в последующие четверть века комплектовались управленческие кадры России – завсегдатаи царской передней, в большинстве своем облаченные в военные мундиры.

Внимание к вооруженным силам, даже чрезмерное, не является большим пороком для главы государства, но Николая Павловича, как его отца, деда и братьев, увлекала прежде всего парадная сторона военного дела. Декабрист Н. Лорер писал об этом увлечении будущего императора: «Оба великих князя, Николай и Михаил, получили бригады и тут же стали прилагать к делу вошедший в моду педантизм. В городе они ловили офицеров; за малейшее отступление от формы одежды, за надетую не по форме шляпу сажали на гауптвахты. <..> Приятности военного звания были отравлены, служба всем нам стала невыносимою! По целым дням по всему Петербургу шагали полки то на ученье, то с ученья, барабанный бой раздавался с раннего утра до поздней ночи. <..>

Оба вел[иких] кн[язя] друг перед другом соперничали в ученьи и мученьи солдат. Великий князь Николай даже по вечерам требовал к себе во дворец команды человек по 40 старых ефрейторов; там зажигались свечи, люстры, лампы, и его высочество изволил заниматься ружейными приемами и маршировкой по гладко натертому паркету. Не раз случалось, что великая княгиня Александра Федоровна, тогда еще в цвете лет, в угоду своему супругу становилась на правый фланг сбоку какого-нибудь 13-вершкового усача-гренадера и маршировала, вытягивая носки…»⁸ Служебное рвение в сочетании с природной вспыльчивостью и грубостью создавало взрывоопасную смесь. Во время смотра лейб-гвардии Егерского полка великий князь оскорбил штабс-капитана В. С. Норова, следствием чего стал скандал, всколыхнувший весь Петербург, – двадцать офицеров решили демонстративно подать заявление о переводе в армию.

На формирование личности императора оказала большое влияние его семья, 1 июля 1817 года состоялась свадьба великого князя Николая Павловича с принцессой Шарлоттой, дочерью короля Пруссии Фридриха-Вильгельма III, принявшей при обращении в православие имя Александры Федоровны. 17 апреля 1818 года родился первый сын, будущий император Александр II. И далее императрица радовала мужа рождением детей: 1819 – Мария (любимая дочь), 1822 – Ольга, 1825 – Александра, 1827 – Константин, 1831 – Николай, 1832 – Михаил. Николай I был заботливым отцом и любящим мужем, что, впрочем, не мешало ему заводить романы, как правило, становившиеся известными, поскольку персоне такого ранга было невозможно сохранить инкогнито. Императрица Александра Федоровна не вмешивалась в государственные дела и только иногда уступала просьбам замолвить слово за тех, кто провинился перед царем и подвергся наказанию. Со старшими братьями отношения у Николая Павловича были прохладными, если не сказать напряженными, ни о каком доверии, разумеется, не было и речи. Нельзя назвать простыми и отношения с матерью, вдовствующей императрицей Марией Федоровной, которая не смогла забыть убийства своего мужа Павла I и даже попыталась сыграть «свою партию» в период междуцарствия. Доверенным лицом царя был его младший брат Михаил, а после его смерти – старший сын Александр. Дочерей своих он воспитывал как будущих невест для немецких принцев, а сыновей готовил к государственной службе. Александра – наследником, Константина – руководителем морского ведомства, Николая – старшим по кавалерии, а Михаила – старшим по артиллерии.

Личные качества человека, находящегося на вершине власти, находят свое проявление в практике государственной деятельности. Поэтому характеристика царствования Николая I была бы неполной без описания его человеческих качеств. Уже в детском возрасте отмечались случаи грубости и даже жестокости по отношению к слугам, товарищам по играм и даже к членам царской семьи. В конфликтных ситуациях он был неуступчив и злопамятен, хотя порой проявлялось и то, что принято называть рыцарством. Крайне болезненно переживал собственные промахи, особенно если таковые становились известными окружающим. Он унаследовал от Павла I вспыльчивость, причем внезапные приступы высочайшего гнева не сдерживались ни заслугами, ни возрастом вызвавших их. Так, например, царь публично пригрозил разжаловать в матросы седовласого адмирала П. И. Рикорда за ошибку барабанщика (бил не тот сигнал), приказал капитану 1-го ранга сидеть несколько часов на верхушке мачты за то, что тот не расслышал высочайшего приказа. Крайне рискованно было давать царю советы до тех пор, пока он их не спрашивал. Плохо скрываемая нетерпимость к независимому мнению крайне негативно сказывалась на государственных делах: далеко не у всех сановников хватало мужества не только спорить с царем, но даже сказать что-то, не находящее у него сочувствия.

Даже пользовавшийся большим доверием императора министр государственных имуществ П. Д. Киселёв готовил два варианта доклада и подавал тот или другой в зависимости от царского настроения⁹. Однако все современники отмечали постоянство царя в дружбе, заботу о семьях верных сослуживцев.

Он оказал материальную помощь семье Пушкина на огромную по тем временам сумму в четверть миллиона рублей, дал пенсию детям и вдове Карамзина, вдовам Грибоедова, Рылеева, назначил специальные пособия Гоголю и Крылову¹⁰.

Здесь не лишним будет упоминание о том, что Петру Великому также были свойственны вспышки гнева, с которыми зачастую могла справиться только его жена. Он не раз проявлял свое недовольство в нетрафаретных и жестоких поступках, которые шокировали окружающих. Вместе с тем, он заботился о своих соратниках разных рангов.

Судьба распорядилась так, что Николаю I не пришлось демонстрировать личную храбрость на поле боя, но во время событий 14 декабря 1825 года он проявил завидное самообладание, способность принимать решения в экстремальных ситуациях, не проявляя при этом излишней трепетности по поводу собственной безопасности. Попросту говоря, этот царь был не трус.

Николай I, подобно своему великому предку, был настолько скромен в быту, насколько это было возможно человеку его положения. Он спал всегда в походной постели, на тюфяке, набитом соломой; не признавал халатов и домашних туфель; предпочитал русскую кухню, очень любил гречневую кашу и соленые огурцы. Любимой загородной резиденцией была дача Александрия под Петергофом, напоминавшая усадьбу помещика средней руки. Его рабочий день начинался очень рано – назначение аудиенции на 7 часов утра никого не удивляло. Утром царь около двух часов просматривал бумаги, после чего следовала получасовая прогулка и прием чиновников (министры, высшие военные и т. д.). Нередко вместо приема царь совершал инспекционную поездку, при этом любил прихватить с собой начальника инспектируемого учреждения. После обеда продолжалась работа, причем часто царь сидел за письменным столом до поздней ночи. Николай I не любил охоту и балы, но очень часто посещал театр, не скупился на подарки артистам и вообще придавал театру государственное значение¹¹. Спартанские привычки царя становились настоящим испытанием для свиты во время его многочисленных путешествий. За 30 лет своего царствования он преодолел сухим путем 124 000 верст, т. е. трижды обогнул земной шар, причем сделал это в основном по печально знаменитым российским дорогам, способным в считанные часы вытрясти душу из несчастного путника. Царь любил ездить «с ветерком», причем зимой пользовался простыми санями, а летом – тарантасом, не проявлял особой заботы о ночлеге и организации питания. Сопровождавшие его лица вынуждены были также переживать все эти неудобства. Царский экипаж проваливался в ледяную воду на необорудованных переправах, опрокидывался на крутых поворотах. Один из таких инцидентов в Пензенской губернии привел к перелому царской ключицы¹². Такой образ жизни требовал недюжинных волевых усилий, так как Николай I при всей своей богатырской стати богатырским здоровьем вовсе не обладал: императора преследовали частые головные боли (на почве гипертонии), запоры, простудные заболевания, а в конце жизни – жестокие приступы подагры. О царских хворях знал очень ограниченный круг лиц, так как сам Николай делал все возможное, чтобы скрыть свои недуги, и нередко во вред здоровью, еще не оправившись от простуды или гипертонического криза, принимал парад или пускался в дорогу. Это обстоятельство в сочетании с запоминающейся внешностью и создавало впечатление царя-богатыря. Николай I, благодаря своему росту (189 см) и прекрасной выправке (ходили даже слухи, что он затягивался в корсет), не терялся на фоне рослых гвардейцев. Редкий мемуарист забывал отметить «особый» царский взгляд – властный, выдержать который было очень нелегко. Заметный ущерб царской внешности наносила только лысина, появившаяся уже в 1830-е гг.

Начало царствования Николая I проходило под знаком восстания декабристов. Император был для бунтовщиков и судьей, и сыщиком, и тюремщиком – следил за их поведением на каторге и в ссылке, лично решал судьбу самих осужденных и членов их семей. В то же время по его распоряжению был составлен «Свод показаний членов злоумышленного общества о внутреннем состоянии государства», ставший настольной книгой царя. Заключение этого документа выглядит как программа, выполнение которой означало бы переворот в жизни страны и общества, сравнимый только с тем, который произвел Петр I. Однако Николай I имел дело со сплоченным фронтом российского дворянства, которое не собиралось поступаться своими сословными интересами в угоду весьма абстрактной общегосударственной пользе. Перед ним стояли образы отца и деда, сложивших головы в столкновении с аристократической фрондой, он понимал, что только политическая поддержка благородного сословия может обеспечить успех реформ. На такую поддержку рассчитывать не приходилось, а вариант с петровской дубинкой в XIX веке также не годился. В самом главном вопросе – об отмене крепостного права – царь не решился пойти на открытый конфликт с сановной аристократией, задававшей тон в созданных во время его правления секретных комитетах¹³.

Стремительная милитаризация государства была одним из важнейших признаков Петровской эпохи. Специалист по истории XVIII века Е. В. Анисимов цитирует в своей монографии другого исследователя этого времени Н. И. Павленко: «Идеальным Петру представлялись учреждения, уподобленные казарме, а служители учреждений – военным чинам, с такой же неукоснительностью выполняющим указы, как солдаты и офицеры выполняли военные уставы»¹⁴. Николай I был здесь достойным наследником Петра Великого. К середине XIX века довел систему, заложенную его великим предком, до логического завершения, милитаризировав все, что только можно. Петр I создавал новую военную организацию на мало приспособленном для этого социально-экономическом базисе, в результате вооруженные силы России образовали автономную систему, которая в целом успешно функционировала до середины XIX столетия, но оказалась неспособной принять вызов нового индустриального времени. Военный министр Д. А. Милютин в 1871 году с предельной откровенностью высказался о многофункциональности армии. Он писал главе Государственного совета князю Урусову¹⁵: «Мы далеко еще не вышли из того исторического периода, начатого Петром Великим, когда созданная им армия завоевала нам место в Европе и сделалась краеугольным камнем всего нашего государственного строя. И поныне русская армия, ограждая внешнее могущество государства, служит вместе с тем весьма многим общегосударственным, гражданским целям, а военное управление, помимо войск, совмещает в себе и многие задачи управления гражданского. Наши окраины, как и некоторые области внутри империи, держатся военной администрацией. <..> Для удовлетворения материальных потребностей войск оно (военное начальство. – В. Л.) находит под рукой только сырые или полуобработанные продукты; по предметам же, требующим технического совершенства, должно само создавать техников, само водворять производства и затем из немногих центральных пунктов развозить эти предметы на целые тысячи верст…»

Использование административного нажима как наиболее действенного инструмента в управлении неминуемо сопровождалось формированием военных и полувоенных структур, что, в свою очередь, вырабатывало определенные модели поведения и мышления. Важной особенностью государственного устройства России была прочная традиция назначения генералов и офицеров на посты в гражданской администрации. Петра I к таким действиям подталкивал прежде всего дефицит управленцев нового типа, а также твердая уверенность в том, что лучшего исполнителя монаршей воли, чем солдат, нет и быть не может. Рядовой (!) Семеновского полка Кузьма Александров был командирован в Киевскую и Орловскую губернии «для понуждения губернаторов, вице-губернаторов, воевод, камергеров, комиссаров и прочих правителей и сборщиков в сборе всяких денежных сборов за 1719-й, 1720-й, 1721-й и наступающий 1722 годы». При Николае I военный чин был лучшей рекомендацией для назначения на любой пост. Генералы составляли половину министров, губернаторов, членов Государственного совета и треть сенаторов.

Историки и мемуаристы несколько злоупотребляют акцентом на склонность царя к военному делу. Действительно, он был парадоманом как все остальные Романовы от Павла I до Николая II (только Александр III не был фанатом церемониальных маршей). При этом упускается то, что армия и флот – не только вооруженная рука государства, но и сложные хозяйственно-административные механизмы. Офицеры и генералы не только зычно кричали на плацу, но и постигали науку управления структурными единицами (взвод, рота, батальон, полк, бригада, дивизия и т. д.), обеспечения их жизнедеятельности (провиант, фураж, обмундирование; казармы, лазареты, мастерские и пр.). Они вели довольно сложную документацию, подбирали кадры. Поэтому высокие военные чины на службе в строю и в штабах приобретали знания и опыт, которые они успешно применяли в сфере гражданского управления, когда судьба заносила их в кресло градоначальника, губернатора или даже министра.

Слабость местного самоуправления вкупе с подозрением к нему со стороны коронной власти ставила во главу угла бюрократическое устройство государственной машины, где приводящим ремнем была Дисциплина – краеугольный камень военной организации. Милитаризация России в этих условиях оказывалась неизбежной.

Элементы милитаризма зарождались и в недрах канцелярий, поскольку сама бюрократическая система являлась для них питательной средой: строгая иерархичность, связь материального положения с чином и должностью, а не с результатами труда, дисциплина в качестве опорной плиты управленческой конструкции – все это в равной степени характерно и для пехотного полка, и для министерского департамента. Зато милитаризация позволяла истолковывать халатность, волокиту, казнокрадство и критику начальства как нарушение воинской дисциплины со всеми вытекающими отсюда последствиями.

При Николае I на военную ногу были поставлены Горный департамент, Главное управление путей сообщения, Корпус лесничих. Известное единообразие одеяний было установлено даже для священнослужителей. Символом того, что вооруженные силы – краеугольный камень российской государственности, является архитектурный ансамбль Дворцовой площади в Санкт-Петербурге. Здания Зимнего дворца, Штаба гвардейского корпуса, Главного штаба и Главного адмиралтейства формируют кольцо «трон – гвардия – армия – флот» с военным памятником в центре. На вершине этого памятника застыла фигура ангела в позе, напомнившей неизвестному стихотворцу гренадера, жонглирующего мушкетом:

Таким образом, в военный мундир Россию одел Петр I, а Николай I стал его добросовестным преемником.

Униформа и государство стали почти синонимами. Николай, рассерженный пестротой церковных одеяний во время одной из официальных церемоний, приказал придать священнослужителям вид, который не колол бы глаз человеку, привыкшему, чтобы люди, состоявшие в одном ведомстве и в одном чине, различались только ростом, голосами и лицами.

Высокий уровень милитаризации всей системы государственного управления дореволюционной России приводил к тому, что даже в мирное время в ней поддерживалась некая мобилизационная напряженность, штабная система распределения управленческих функций. Со времени Петра Великого в развитии правительственного аппарата прослеживаются две противоположные тенденции: систематизация управленческих функций путем создания системы специализированных учреждений и стремление самодержца повысить собственную эффективность как политического института, что выражалось в постоянном вмешательстве царя или его доверенных лиц в сферу компетенции отдельных ведомств.

Несмотря на то, что император физически был не в состоянии охватить своей властью все стороны государственного управления, он касался буквально всего, и это символическое всеприсутствие царского взора имело не меньшее значение, чем реальное исполнение им властных функций. В царствование Николая I торжество чрезвычайных методов управления проявилось в развитии Собственной его императорского величества канцелярии. Ключевые посты в ней занимали люди, выделяющиеся личной преданностью императору, не отличавшиеся знатностью и не имевшие прочных связей в среде российской аристократии.

I Отделение канцелярии осуществляло общий контроль за деятельностью правительственных учреждений и за прохождением службы гражданскими чиновниками. II отделению этого учреждения поручили привести в порядок российское законодательство: тысячи существовавших тогда нормативных актов противоречили не только жизненным реалиям, но и друг другу. Курируемая лично императором кодификация завершилась составлением и изданием Полного собрания законов и Свода законов Российской империи. Колоссальная работа по ревизии законодательных актов России, начиная с Уложения царя Алексея Михайловича 1649 года, по их кодификации и по составлению сводов действующих законов в 1826–1839 гг. проводилась под руководством едва ли не самого крупного государственного деятеля первой половины XIX столетия – М. М. Сперанского. Не случайно на постаменте памятнику Николаю I в Петербурге на одном из барельефов, отражающих великие деяния этого царствования, изображено, как Сперанский представляет императору первый том Первого полного собрания законов Российской империи. В эпоху реформ Александра II именно в этом отделении была сосредоточена вся подготовка законов, имевших исторический характер для страны. Сотрудники этого учреждения рассматривали законодательные предложения министерств и ведомств, консультировали чиновников, занятых разработкой нормативных документов разного уровня. Это был настоящий штаб по подготовке реформ, по их юридическому обеспечению.

Признавая кодификацию безусловно важным государственным делом, следует подчеркнуть, что правовому регулированию, нормотворчеству Николай I придавал такое же гипертрофированное значение, как и Петр I. Оба самодержца считали в принципе возможным составление неких разумных правил, регулирующих жизнь общества и отдельных людей во всех ее проявлениях, и неукоснительное соблюдение этих правил под присмотром специально для того созданных структур. Они исповедовали рационализм, веру в возможность административного подхода к созданию стройной системы бытия. Доминантой правительственного мышления остается представление об абсолютном могуществе рационального управления: любые проблемы – политические, социальные, экономические – можно решить с помощью правильно организованной системы.

3 июля 1826 г. высочайшим указом охрана империи от посягательств на ее устои (речь о государственных преступлениях) поручалась специально созданному III отделению Собственной его императорского величества канцелярии во главе с генерал-адъютантом А. Х. Бенкендорфом, героем Отечественной войны 1812 года. Исполнительным органом новой, тайной полиции стал учрежденный тогда же Корпус жандармов. Всю территорию страны разделили на 7 округов, во главе каждого оказался жандармский генерал, в каждой губернии – жандармский штаб-офицер. Создание мощного аппарата борьбы с государственными преступлениями не было продиктовано исключительно страхом перед революционерами. Важным толчком к созданию III отделения стали факты чудовищного казнокрадства и другие злоупотребления местных властей, выявленные в самом начале правления Николая I. III отделение получило столь широкую известность, а его значение в жизни государства и общества в 1826–1880 гг. было столь велико, что само понятие «Третье отделение» стало нарицательным в российском лексиконе. Отделение являлось высшим органом политического сыска, обеспечивало незыблемость государственного строя, надзирало за деятельностью чиновников и общественной жизнью.

Первая экспедиция Третьего отделения ведала делами, имевшими «особо важное значение» (в 1866 году эти дела были переданы в ведение III экспедиции): наблюдение за «состоянием умов», за поведением лиц, оказывающих на эти умы особое влияние (литераторы, общественные деятели, ученые и т. д.). В поле зрения этой экспедиции находились уличенные ранее или подозреваемые в поступках, опасных для устоев государства, церкви и общественной нравственности (революционеры, фальшивомонетчики, раскольники, чрезмерно бойкие журналисты, заворовавшиеся чиновники). Здесь же рассматривались различные дела, по разным причинам занесенные в разряд тех, которые считались особо важными, достойными представления императору. При этом наряду с вопросами, традиционно попадающими в поле зрения высшей тайной полиции, чиновникам этого подразделения приходилось иметь дело с ситуациями, смело претендующими на звание курьезов. Вот заголовки отдельных дел: «О чиновнике провиантского ведомства Семенове, писавшем о благочестивых сновидениях своих», «О промысле жидов и иностранцев пиявками и происходящей от того дороговизне их в России».

Вторая экспедиция ведала сектантами и вообще вопросами, связанными с религией, а также политическими тюрьмами. Здесь же рассматривались дела по особо важным должностным и уголовным преступлениям, а также по изобретениям и усовершенствованиям, могущим оказаться важными для государства.

Третья экспедиция наблюдала за пребыванием иностранцев в России, выявляла шпионов, контрабандистов и вообще лиц, оказавшихся на территории империи с преступными или подозрительными намерениями.

Четвертая экспедиция должна была представлять высшей власти картину важнейших событий, происходивших в империи: ситуация с продовольствием, уровень цен, крестьянские волнения, громкие скандалы и преступления, стихийные бедствия, масштабные пожары, злоупотребления местной администрации (из ряда вон выходящие), инциденты на границах, шалости контрабандистов и таможенников. Благодаря скрупулезности чиновников экспедиции шеф жандармов мог дать ответ не только о ценах на рожь в Вологде или о падеже скота на Волыни, но и о том, сколько человек за отчетный период погибло от рук убийц, от удара молнии, от нападения диких и домашних животных, сколько удавилось и сколько запарилось насмерть в бане.

Пятая экспедиция заведовала драматической цензурой, контролировала деятельность книгоиздателей и книготорговцев, содержание и направление периодической печати.

Превращение Собственной его императорского величества канцелярии в мощную управленческую структуру было одним из признаков того, что Николай I уже в самом начале своего царствования почувствовал силу пассивного, но при этом непреодолимого сопротивления огромной государственной машины, созданной по «чертежам» Петра I. Пройдет совсем немного лет, и самодержец удрученно произнесет знаменитую фразу: «Россией управляю не я… Россией управляют столоначальники…» Эти слова стали признанием того, что бюрократия фактически вышла из подчинения императора. Распоряжения власти по мере продвижения к исполнителям на местах искажались до неузнаваемости, либо просто игнорировались под завесой убедительно объяснительных записок. А информация о положении в стране по мере продвижения вверх от одной инстанции к другой приобретала все более и более фантастический характер.

Любимые Николаем I личные инспекции-набеги мало помогали: всю бездорожную Россию не объездишь, да и русских управленцев в мастерстве строить потемкинские деревни никто превзойти не мог. Царь пытался создать если не «параллельный» аппарат управления, то по крайней мере средство контроля и канал получения достоверной информации о положении на местах. И здесь он является по существу продолжателем дела Петра Великого, о чем свидетельствует сравнение текста главы «О полицейских делах» в регламенте Главного магистрата 1724 года с содержанием инструкции, выданной шефом жандармов в 1827 году. В первом случае «полиция… споспешествует в правах и правосудии, рождает добрые порядки и нравоучения, всем безопасность подает от разбойников, воров, насильников и обманщиков и им подобных… препятствует дороговизне… запрещает излишество в домовых расходах и все явные прегрешения, призирает нищих, больных, увечных и прочих неимущих, защищает вдовиц, сирых и чужестранных по заповедям Божиим, воспитывает юных в целомудренной чистоте и честных науках; вкратце ж над всем сим полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и подпор человеческой фундаментальности и удобности». Век спустя жандармам предписывалось «споспешествовать благотворительной цели государя императора и отеческому его желанию утвердить благосостояние и спокойствие всех в России сословий, видеть их охраняемыми законами и восстановить во всех местах и властях совершенное правосудие. <..> Обратить особое внимание на могущие произойти без изъятия во всех частях управления и во всех состояниях и местах злоупотребления, беспорядки и закону противные поступки… наблюдать, чтобы спокойствие и права граждан не могли быть нарушены чьей-либо личной властью и преобладанием сильных лиц».

Как видно из цитированного выше документа, Николай I хотел быть отцом нации. Формирование патриархальных, домашних отношений между властью и подданными создавало иллюзию ликвидации множества проблем. Низы должны были благоговеть перед авторитетом верхов, полностью полагаться на их разум и справедливость, почитать их как отцов и старших братьев, которые, в свою очередь, должны трогательно заботиться о своих детях (читай – подчиненных). Здесь сразу тускнеет проблема законности как таковой: кому придет в голову искать в суде управу на родителя, поступившего так, как ему подсказало сердце, пусть и чересчур горячее? Моделирование государства по образцу семьи позволяло придавать человеческий облик таким явлениям, как вторжение полиции в частную жизнь: разве не вправе «отец» подсказать верный путь «сыну»? Здесь он не был новатором: его предок, поднявший Россию на дыбы, не жалел усилий для превращения себя в отца нации.

Петр Великий возвел служение императору, служение государству в ранг высшей добродетели. В России не оставалось места просто деятельности. Землепашец служил на ниве, священник служил в церкви. Купец служил своей предприимчивостью, чиновник служил своим умом и усердием, художник служил своим талантом. Идея всеобщего служения имела огромное мобилизующее значение, помогала решать многие проблемы, но в то же время стала одним из препятствий на пути создания гражданского общества, невозможного без личной свободы человека, человека не служащего, а просто работающего, преумножающего собственное благополучие и богатство страны. Николай I своей неутомимостью в государственной службе, попыткой дать личный пример подданным хотел использовать инструменты, казавшиеся выверенными, не понимая, что на дворе уже иной век и иные люди.

Петр I превратил православную церковь «в контору по делам веры, подчинил все ее ценности нуждам самодержавия, уничтожил духовную альтернативу режиму и идеям, идущим от государства и имеющим свои истоки в этатизме, государственном мышлении, в авторитетной светской власти»¹⁷. Николай I по отношению к церкви занимал сходную позицию. Он не церемонился с духовенством: назначил обер-прокурором Синода гусарского генерала, возродил практику так называемых разборов священно– и церковнослужителей, отправляя в солдаты поповичей, не имевших места службы. Как и Петр, Николай вел непримиримую борьбу с сектантами и раскольниками.

С приходом к власти очередного правителя Россия всякий раз с трепетным нетерпением ожидает перемен. Естественно, что многочисленное крестьянство надеялось на освобождение от крепостного гнета, ослабление пресса налогов и повинностей. Николай I прекрасно понимал, что крестьянский вопрос является основой основ социально-экономического и политического уклада. 6 декабря 1826 г. был образован специальный секретный комитет, которому поручался анализ всего государственного устройства, в том числе и рассмотрение крестьянского вопроса. Волнения, постоянно вспыхивавшие в разных губерниях, убедили царя в том, что их происхождение обусловлено не кознями смутьянов, а глубокими сословно-классовыми противоречиями в русской деревне. Целый ряд комитетов на протяжении всего царствования Николая I пытался найти рецепт для лечения финансовой, судебной, административной, социальной системы государства, но каких-то решительных действий предпринято не было. Правящие круги надеялись модернизировать, укрепить существовавшую систему, не затрагивая ее фундамента – крепостнической экономики. Царь понимал и чувствовал, что в сложной, окостеневшей схеме российской государственности середины XIX столетия крайне опасно проводить частичные преобразования. Любой шаг в этом направлении станет трещиной, которая, постепенно расширяясь, превратится в зияющую брешь, откуда хлынет все, к чему Николай I с юных лет испытывал неодолимое отвращение: парламентаризм, адвокаты, журналисты, свободная пресса и т. д.

В аллегорической картине, изображающей царствование Николая I, где-то неподалеку от жандарма должен находиться цензор, так как надзор за печатным словом, за содержанием и направлением драматических произведений, за духом и сюжетами живописных работ стал в те времена одной из важнейших черт культурной жизни России. В 1826 г. был принят цензурный устав, сразу же получивший название «чугунный», – его венцом стало положение, гласившее, что «не позволяется пропускать к печатанию места в сочинениях и переводах, имеющие двоякий смысл, ежели один из них противен цензурным правилам»¹⁸. Поскольку точное следование этому уставу не позволяло печатать даже торговые объявления, через несколько лет он был заменен другим, «менее чугунным».

В Петровскую эпоху цензурного ведомства не существовало, поскольку само печатное слово только-только входило в жизнь. Однако уже в одном из первых актов о книгопечатании – в грамоте, выданной в 1700 г. голландскому издателю Яну Гесингу, указывалось, что публикаторы книг и чертежей должны были следить за тем, чтобы в изданиях не наносилось ущерба чести царя и государства. В 1723 г. было предписано позволять портреты царствующих особ писать только искусным мастерам, а признававшиеся безобразными изымать и отсылать в Синод. По уставу 1828 г. цензоры «принимали всегда за основание явный смысл речи, не дозволяя себе произвольного толкования оной в другую сторону»¹⁹. В то же время запрещались «всякие рассуждения о потребностях и средствах к улучшению какой-либо отрасли государственного хозяйства, когда под средствами разумеются меры, зависящие от правительства, и вообще суждения о современных правительственных мерах»²⁰.

Цензурный гнет, активность правительственных чиновников в «направлении мыслей», атмосфера духовного насилия разворачивали ладью творчества по курсу самоцензуры, конформизма, иносказательности, ставшей едва ли не особым отечественным жанром. Один из мемуаристов разглядел признаки эпохи в такой, казалось бы нейтральной области, как маринистика: «Не знаю, какой прибрежный вид Айвазовского обратил на него высочайшее внимание. <..> Айвазовский был сделан штатным морским живописцем, его одели в нарочно измененный мундир, заставили писать то, что требовалось, и кисть, осмеливавшуюся выказаться своеобразной, подвергли морской дисциплине. <..> Корабли в колоннах, с парусами в геометрических рамах, грозные твердыни в правильных линиях, палящие пушки – все это была только эмблема, ярко раскрашенная аллегория. Требовалось видимое, поражающее торжество силы, и по полотну стлалась одна идея, одно только представление, поражающее воображение зрителя: корабли, крепости, самое море и воздух уступали воле, власти…»²¹

Неравнодушие Николая I к батальным картинам Айвазовского во многом объясняется тем, что этот самодержец по праву мог называть себя продолжателем дел Петра Великого в укреплении военно-морского могущества державы. К 1825 г. Балтийского флота фактически не существовало. Народ прозвал мелководную Невскую губу «Маркизовой лужей», намекая на маркиза И. Траверсе, управлявшего морским ведомством в 1811–1828 гг., когда из-за ветхости и в целях экономии средств кораблям предписывалось держаться в этом районе. В Черноморском флоте положение было не столь трагичным, но и там большинство кораблей требовало срочной замены. 31 декабря 1825 г. в рескрипте на имя главы морского ведомства Николай I четко определил характер судостроительных программ: «Россия должна быть третья по силе морская держава после Англии и Франции и должна быть сильнее союза второстепенных держав». К 1854 г. в строю было уже 42 линейных корабля, 24 фрегата и корвета, 16 пароходо-фрегатов и 300 боевых и вспомогательных судов других классов. С такой силой приходилось считаться и Англии.

Он построил форты Кронштадта, остановившие в 1854 и 1855 гг. англо-французские эскадры на их пути к Петербургу, и батареи у входа в Севастопольскую бухту, не позволившие противнику проделать проход через заграждение из затопленных там кораблей.

Во всех военных портах построили каменные казармы, склады, эллинги, доки, форты, артиллерийские погреба. Во второй четверти XIX столетия были проведены масштабные гидрографические работы – составлены лоции Черного, Азовского, Каспийского, Балтийского и Белого морей. В царствование Николая I завершилась кодификация морских законов. Правительство осознавало, что развитие торгового флота имеет большое значение для морского могущества державы: коммерческие суда давали в случае надобности большое число опытных матросов и сами служили для перевозки десанта и припасов. В связи с этим министерство принимало меры по развитию торгового флота и рыболовства: в Петербурге, Херсоне, Архангельске и Кеми были открыты специальные учебные заведения по подготовке шкиперов, бывшую военную верфь в Херсоне передали местному купечеству.

Однако Россия оказалась не в состоянии совершить быстрый переход от парусного судостроения к паровому, как это сделали Англия и Франция в конце 1840-х гг. Революционные изменения в военных технологиях стали причиной того, что накопленный потенциал оказался обесцененным. Огромные запасы корабельного леса, пеньки, парусины, смолы, уникальные навыки плотников-судостроителей остались без употребления. Выявилась потребность в машиностроительных предприятиях с современным для той эпохи станочным парком, с большим числом обученного персонала. Беспомощность России на море стала одной из главных причин поражения в Крымской войне.

В области внешней политики Николай также следовал во многом схемам, контуры которых были прорисованы еще в начале XVIII столетия. 1) Австрия – главный европейский союзник (отсюда – прощение Вене всех ее грехов, защита от прусских угроз, подавление Венгерского восстания 1848–1849 гг., отказ от «округления» своих владений за счет ослабевшего западного соседа). 2) Турция – стратегический противник (война 1828–1829 гг., поддержка восставших греков, настойчивое стремление вообще разрушить Османскую империю, окончательное пресечение турецких притязаний на Кавказ как на сферу своего влияния).

Стратегическое соперничество с Турцией было одной из важных причин многолетней Кавказской войны, которая в буквальном смысле слова высасывала все соки из отечественной экономики, стоила России тысячи человеческих жизней. На период царствования Николая I приходится наиболее напряженный период покорения Чечни и Дагестана – борьба с имамом Шамилем. При этом не лишним будет упоминание о том, что впервые Россия попыталась установить свою власть в этом регионе во время Персидского похода Петра I в 1722–1723 гг.

Николаевское время считается периодом, когда Россия отставала от передовых государств Запада, что было доказано Крымской войной. Это правильное в целом положение требует некоторых корректив. Петровские преобразования дали столь мощный толчок социально-экономическому развитию страны, что к рубежу XVIII–XIX столетий Россия практически ни в чем не уступала Европе. Торжество русского оружия в 1812–1814 гг. привело к формированию представлений о том, что Россия сильна и без «якобинских штучек». Противоположного мнения были декабристы, но их оппоненты, как известно, нашли более весомые аргументы в споре о власти. Россия победила, несмотря на крепостническую экономику, несмотря на невежество и бесправие народа, на военно-бюрократический аппарат. Отсюда следовал вывод, что при таком положении Россия вовсе не находится на пути к национальной катастрофе, как это казалось некоторым путешественникам, следовавшим из Петербурга в Москву. Не было осознания отставания: крестьянство не задумывалось и не имело представления о том, как живут люди в соседней губернии, а не то что в каком-то Ганновере. Читающая, путешествующая и думающая публика находилась под неусыпным надзором и не имела сколько-нибудь действенных механизмов влияния на власть.

Тем не менее различия в уровне жизни России и Западной Европы не могли не беспокоить правительство, которое искало способ благоприятного для себя истолкования происхождения таковых. «Россия и Европа сознательно противопоставлялись друг другу как два различных культурно-исторических мира, принципиально различные по основам их политического, религиозного, национального быта и характера»²², что снимало саму проблему отставания: его как такового быть не может, поскольку мы идем своим, оригинальным путем, и потому всякие сравнения с Западом просто некорректны.

Создание мощных вооруженных сил во многом определило путь культурного развития страны – избирательное восприятие элементов западной цивилизации, причем в основном из арсенала практических знаний, точных наук и государственной организации. Прочие ценности европейского происхождения (преимущественно гуманитарного характера) были практически не востребованы. Такой путь выбрал Петр, по такому пути шел и Николай.

Железные дороги, шоссе и судоходные реки можно сравнить с каркасом, который поддерживал все здание государственного и общественного устройства. Для России с ее огромными пространствами это было особенно важно. Николай I, так же, как и его великий предок, уделял огромное внимание коммуникациям: совершенствовалась структура дорожного ведомства, росла численность инженеров-путейцев. Петр Великий, как известно, был одержим строительством каналов, которые во время путешествий по Европе поразили его воображение. Для его эпохи подъем судна по системе шлюзов было сродни полету аэроплана в начале XX столетия: человек силой инженерного искусства преодолевал силу земного притяжения. Именно при нем была построена Вышневолоцкая водная система, по которой суда могли пройти из Волги в Неву, исследованы трассы Тихвинской и Мариинской системы. При Николае все три водные пути были модернизированы, а в 1829 г. началось судоходство по каналам, соединившим Волгу с Белым морем, что стало исполнением мечты Петра Великого. По многим рекам пошли пароходы, вытесняя бурлаков. В 1838 г. открылось движение по каналу Неман – Висла. В царствование Николая I развернулось эпохальное строительство канала между Москвой-рекой и Волгой через Истру и Сестру. Циклопический каскад из 30 шлюзов не был закончен в связи с появлением железной дороги.

В 1834 г. завершилось, наконец, строительство шоссе Петербург – Москва (дорогу европейского типа между двумя столицами начали прокладывать еще в начале XVIII века). При Николае шоссе протянулись от Москвы до Нижнего Новгорода, Тулы, Ярославля, Смоленска, Харькова, Киева и Рязани. Была проложена трасса Петербург – Ковно. Столицу империи наконец связали с дорожной сетью Европы.

4 апреля 1838 г. можно назвать днем рождения российского железнодорожного транспорта – первый состав пошел из Петербурга в Царское Село. Следующим этапом стало строительство трассы Петербург – Москва, получившей название Николаевской в честь императора, при котором она была построена. Это была николаевская Россия в миниатюре. Император любил свое детище с его стройностью, строгостью, военным порядком и парадно-казарменной эстетикой. Будучи образцом для других магистралей, дорога между двумя столицами стала образцом для всех других дорог России, и их устроители не задумываясь разносили по всей стране удивительную смесь капральства и технического прогресса.

Будущий министр государственных имуществ П. Д. Киселёв, прибывший с пакетом к путешествовавшему за границей Николаю I, поразил его лаконичным отзывом о происходящем на родине – «врут и воруют». Это выражение вполне подходит и для характеристики нравов петровского окружения: многие птенцы его гнезда были сколь талантливы, столь и вороваты.

Существует мнение, что люди первого сорта выбирают помощников из людей первого сорта, а люди второго сорта – из людей третьего сорта. С этой точки зрения кадровая политика Николая I выглядит довольно пестро: наряду с людьми серыми, безликими и даже совершенно непригодными к выполнению возложенных на них обязанностей, в правительстве Николая I были безусловно талантливые люди – П. Д. Киселёв, Е. Ф. Канкрин, Д. Н. Блудов, С. С. Уваров, Д. В. Дашков. Кроме того, при всей нещадной критике николаевской администрации следует помнить о том, что в ее недрах выросло целое поколение реформаторов 1860–1870-х гг. – П. А. Валуев, Д. А. и Н. А. Милютины, А. А. Абаза, А. В. Головнин и другие. Николай I ради интересов дела мог преодолеть личные антипатии: например, он согласился вернуть на службу М. М. Сперанского, имевшего чудовищное реноме вольнодумца и реформатора, когда выяснилось, что работу по кодификации законов может возглавить только этот человек.

С именем Петра Великого связывается начальный этап индустриализации России. При Николае I количество предприятий и число работающих на них возросло втрое, около половины всей машиностроительной продукции производилось внутри страны. Увеличивались производство и экспорт зерна и другого сельскохозяйственного сырья. Главной же бедой было то, что правительство, стимулировавшее и опекавшее отечественную промышленность, проглядело техническую революцию на Западе. Один из проницательных русских путешественников с грустью заметил на Лондонской международной выставке 1852 года, что экспонаты русского раздела доказывают: империя живет еще в век ремесленного производства и средневекового мышления. Те, кто формировал по высочайшей воле российскую экспозицию, явно не понимал, что станок, изготавливающий сотни гвоздей в час, убедительнее доказывает богатство страны, чем дивная малахитовая ваза в рост человека.

В «Думе русского во второй половине 1855 года», написанной будущим министром внутренних дел П. А. Валуевым, дана предельно жесткая характеристика правительственного аппарата второй четверти XIX столетия: «Благоприятствует ли развитию духовных и вещественных сил России нынешнее устройство разных отраслей нашего государственного управления? Отличительные черты его заключаются в повсеместном недостатке истины, в недоверии правительства к своим собственным орудиям и в пренебрежении ко всему другому. Многочисленность форм подавляет сущность административной деятельности и обеспечивает всеобщую официальную ложь. Взгляните на годовые отчеты. Везде сделано все возможное; везде приобретены успехи… Взгляните на дело, отделите сущность от бумажной оболочки, то, что есть, от того, что кажется, правду от неправды или полуправды, – и редко где окажется прочная плодотворная почва. Сверху блеск, внизу гниль… Везде преобладает у нас стремление сеять добро силой. Везде пренебрежение и нелюбовь к мысли, движущейся без особого на то приказания… Везде противоположение правительства народу, казенного частному вместо ознаменования их естественных и неразрывных связей. Пренебрежение к каждому из нас в особенности и к человеческой личности вообще водворилось в законах…»²³.

В России глава государства – герой всех побед и виновник всех поражений. Ограничения критики действий правителя при жизни нередко оборачивались безудержной хулой безответного и уже безвластного покойника. Либералы видели в бывшем властелине оплот реакции, а консерваторы – человека, который не сумел сохранить и преумножить, довел страну до кризиса.

Эпидемия холеры, захлестнувшая страну в 1830–1831 гг., выявила слабость и неэффективность местной администрации и фактическую неуправляемость государственной деревни. Неурожай 1832–1834 гг. привел к голоду и небывалому росту недоимок, выколачивать которые пришлось с помощью «драгонады» – экзекуционного постоя войск. Результатом стало создание в 1837 г. Министерства государственных имуществ, которому поручалось управлять казенной собственностью, разрабатывать и претворять в жизнь законы, которые по замыслам их создателей должны были способствовать экономическому расцвету государственной деревни.

При сравнении двух царствований следует учитывать, что из исторической памяти общества не без помощи официальной историографии выпали события из эпохи Петра Великого, которые вступают в противоречие с хрестоматийным образом умного царя. Сюда можно отнести авантюрный поход в Молдавию 1711 года, когда Петр I, пребывая в эйфории от Полтавской виктории, решился на войну с Турцией. На берегу реки Прут русская армия во главе с царем оказалась в окружении и чудом спаслась от уничтожения или плена. Пришлось подписать мир, зачеркнувший на полвека результаты взятия Азова в 1696 г. и погубивший флот, построенный в Воронеже с такими колоссальными затратами. Любимые царские детища пришлось распродать или сжечь, а возведенные укрепления – срыть. Не менее авантюрным был и Персидский поход 1722–1723 гг., когда без особых усилий царю удалось установить контроль над западным и южным побережьем Каспийского моря. Он приобрел ценный и горький колониальный опыт: занять войсками территорию в Азии не очень трудно, а вот удержать ее – крайне тяжело. В 1735 г. императрице Анне Иоанновне пришлось вернуть Персии занятые земли, оставив в них тысячи могил солдат и офицеров, умерших от болезней.

Далеко не рациональными были и многие решения в экономической сфере (бессистемное строительство каналов, устройство заводов, не обеспеченных сырьем), в области управления (многие административные структуры оказались совершенно непригодны для России). По части же презрения к человеческой жизни Петр I ничуть не уступал своему потомку.

Царствование Николая I стало временем бурного памятникостроения в России. За 25 лет в стране появились десятки монументальных символов «славного прошлого». Правительство поощряло и прямо финансировало художников-баталистов, заказывая и покупая полотна, сиявшие блеском русского оружия, по очень высоким ценам. Отечественные литераторы, чуткие к настроениям власти, застрочили исторические романы и повести, которые жадно читала вся страна. Декорации и костюмы, окунавшие зрителей в былые эпохи, успешно исправляли неудачи драматургов, постановщиков и актеров.

Настоящее настораживало императора, а будущее пугало своей неизвестностью. Ведь здесь он оказывался заложником культа Петра Великого, который повернул страну на курс всеобщего воспринимания элементов западной цивилизации. Но во второй четверти XIX столетия над Европой веяли ветры, грозившие российской монархии большими неприятностями. Совместное движение в будущее с разного рода карбонариями оказывалось несовместимо с консерватизмом Николая I. В великом прошлом было гораздо комфортнее, и этот комфорт можно было повысить разного рода украшениями в самых важных точках публичного пространства. Поскольку памятник и кумир – понятия почти синонимичные, установка мемориальных сооружений была очевидным способом идеализации прошлого. В центре внимания была победа над Наполеоновской Францией. Триумфальные арки в Москве и Петербурге, статуи Кутузова и Барклая перед Казанским собором, помпезные знаки на местах важнейших сражений 1812 года, величественный ансамбль Дворцовой площади с колонной в честь величайшего триумфа русского оружия, победные названия кораблей «Бородино», «Лейпциг», «Фершампенуаз», «Кульм» – все это было напоминанием России и Европе о спасении от Наполеона. Император лично редактировал «Историю Отечественной войны 1812 года» А. И. Михайловского-Данилевского, которая представила каноническую картину событий «великой годины». В 1837 г. была заложена традиция отмечать юбилеи Бородинской битвы грандиозными военно-историческими реконструкциями. В день 25-летия этого сражения на знаменитом поле под Можайском прошли маневры с участием десятков тысяч солдат и офицеров и самого царя. Наконец, при Николае I было возобновлено строительство храма Христа Спасителя в Москве, задуманного как памятник победе над французами.

Что нужно было сделать Николаю I для того, чтобы вывести Россию на новый уровень, обеспечить ей достойное место среди великих держав? Отменить крепостное право, ликвидировать жесткое сословное деление, ввести всеобщую воинскую повинность, состязательный суд, дать конституцию, расширить права местного самоуправления, допустить свободу совести, реформировать налоговую систему в интересах предпринимательских кругов. Другими словами, императору предстояло совершить, ни много ни мало, буржуазно-демократическую революцию! Ц, арь должен был сделать то, против чего боролся всю свою жизнь, что считал язвой Европы. Кроме того, проведение этих реформ означало уничтожение петровской России, отступление от священных принципов, завещанных Петром Великим, закрепленных Екатериной Великой, оплаченных потом и кровью тысяч россиян. Рекрутчина, сословное устройство общества, крепостное состояние, полицейский режим, подушная подать, безгласный суд, преследование инакомыслящих, гонения на сектантов – все это появилось или усовершенствовалось в первой четверти XVIII столетия. Наконец, движение по пути реформ означало, что злодеи-декабристы были правы! Их надо было возвращать из Сибири, величать предвестниками и первопроходцами! Пришлось бы расписаться в проявлении жестокой несправедливости по отношению к членам кружка Петрашевского, которых в 1848 г. приговорили к суровому наказанию фактически за чтение литературы, признанной цензорами «неблагонамеренной». Это уже было решительно невозможно…

Дурак умного догоняет, да Исаакий ему мешает… Живучесть этой незатейливой присказки о двух памятниках – Петру I на Сенатской и Николаю I на Исаакиевской площади – можно объяснить только тем, что она отражает оценки, поставленные в народном историческом сознании этим самодержцам. Скачущий впереди всадник на гром-камне – олицетворение прогресса и побед, а его преследователь на пьедестале с барельефами – застоя и неудач. Похожий образ неудачной погони существовала и в отечественной историографии, причем в советское время она была господствующей.

Николай I пытался продолжать дело Петра I, но созданная царем-реформатором государственная машина, социальная структура и крепостная экономика окостенели и стали непреодолимым препятствием на пути прогресса.

Главное в несчастье императора и страны было то, что он пытался держать курс на великое прошлое, не замечая движения человечества в противоположную сторону. Петр I страшился прошлого, отталкивал его, даже воевал с ним – вспомним расправу со стрельцами и беспощадность ко всяким попыткам повернуть государственный корабль вспять. В этой борьбе царь-реформатор не пощадил даже родного сына Алексея. Первый российский император без четкого плана гнал стану в будущее, не страшась неизвестности. Николай I лелеял сложившийся в его сознании образ имперского прошлого, причем он сам приложил немалые усилия для формирования этого образа.

Царь был достаточно умен, чтобы понимать масштаб проблем, стоявших перед страной, но он не видел путей выхода из создавшегося положения. Он оказался жертвой идеологии, в основе которой лежали заветы великого реформатора. Николай I не мог, подобно Петру, сокрушить устаревшие конструкции и построить здание новой России. У него отсутствовал революционный дух Петра, и потому его погоня оказалась безуспешной. Николай не был Великим, он был просто Первым.

Крымская война не только потрясла николаевскую Россию, она показала, что существенной корректировки требует курс, по которому шла страна в предшествовавшие полтора столетия. Российское общество, потрясенное поражением, постепенно просыпалось. Слово «гласность» – новое и волнующее – сплачивало сторонников реформ. Новый царь, Александр II, – решился на перемены, которые заметно сдвинули государство и общество с того маршрута, который обозначали бронзовые всадники, скачущие по центру Санкт-Петербурга.

В 1826 г. А. С. Пушкин обратился к императору со словами о наследовании дела Петра:

Петру Великому довелось быть на престоле около трети века, Николаю I – столько же. Многие тысячи людей видели их в различных ситуациях, имели возможность изложить свои впечатления на бумаге. Различия эпох, которые они представляли, и эпох, которые пришли после их кончины, оказали значительное влияние на то, как эти правители России отразились в мемуаристике. При помощи такой памяти о Петре I сформировался настоящий культ, при котором не только любое осуждение самодержца, но даже недостаточно восторженное отношение к его деяниям воспринималось едва ли не как богохульство. Кроме того, во второй четверти XVIII века (когда еще были живы современники) только небольшая часть довольно узкого круга грамотных людей осознавала важность фиксации своего жизненного опыта. При жизни Николая I, и особенно после его кончины, ситуация была совершенно иной. Его великий предок открыл новую эру в истории России, и она длилась еще много десятилетий. Наш герой своей смертью свою эпоху закрыл.

На оценки Николая I оказало огромное влияние отношение к его царствованию в последующие либеральные времена. Мемуаристы, придерживавшиеся прогрессивных взглядов, смотрели на прошлое со знанием того, что все величие этого монарха, казавшееся ослепительным и незыблемым до разгрома России в Крымской войне, вдруг в одночасье из реальности превратилось в декорации. Сказался и эффект маятника: многолетнее восхищение и славословие, во многих случаях совершенно искренние, сменились столь же искренней критикой. В свою очередь те, кто осуждал перемены, происходившие в 1860–1870-х гг., ностальгировали по временам, когда немногие решались критиковать правительство, и самодержец со стальным взглядом оставался их идеалом. Можно сказать, что по характеристике Николая I можно довольно четко определить общественно-политическую позицию мемуариста.

Из-за высокого уровня централизации власти в России и «ампутации» у российских подданных чувства ответственности за происходящее вокруг них, глава государства был творцом всего происходящего – будь то триумф или катастрофа. Размышления о судьбах державы, о ситуации внутри страны, о ее положении в мире заставляли обращать взор на того, чьи повеления значили так много для всех, кто был его современником. В течение многих поколений россияне воспитывались в духе служения государству, заслуги перед которым были мерилом их успешности и морального уровня. При монархическом устройстве державы во всех своих образах (пейзажи, исторический миф, канонические представления о населении и т. д.) неизбежно сливаются с личностью царя. Человек, решивший доверить бумаге свои личные впечатления о событиях своей жизни, должен был приложить особые усилия к тому, чтобы обойти вниманием фигуру императора.

Это явилось одной из важных причин большого числа упоминаний о Николае I в дневниках и воспоминаниях второй половины XIX столетия. Кроме того, появление маленького человека на страницах книг в роли литературного героя означало, что «станционный смотритель» и сам мог взяться за перо, осознав ценность своих личных впечатлений для современников и потомков. Поэтому среди авторов мемуаров мы видим не только государственных деятелей высокого ранга, годами работавших бок о бок с императором, но и тех, кому довелось видеть его всего один раз.

В совокупности эти материалы позволяют получить разнообразную информацию о Николае I и его времени, а также о времени своего создания и о людях, которые вели дневники и составляли записки о прошлом. А интерес читателей к таким публикациям многое говорит о дне, когда книгу берут с полки…

¹ Из записок барона (впоследствии графа) М. А. Корфа // Русская старина. 1900. Т. 102, вып. 6. С. 527.

² Там же.

³ Записки сенатора К. И. Фишера // Исторический вестник. 1908. Т. 113, вып. 7. С. 68.

⁴ Выскочков Л. В. Император Николай I: человек и государь. СПб., 2001. С. 14.

⁵ Лакруа П. История жизни и царствования Николая I, императора всероссийского. Т. 1. М., 1877. С. 58.

⁶ Там же.

⁷ Николай I. Записки о вступлении на престол. Наст, изд., с. 139.

⁸ Записки декабриста Н. И. Лорера. М., 1931. С. 56–58.

⁹ Из воспоминаний Л. Ф. Львова // Русский архив. 1885. Т. 56, вып. 3. С. 351.

¹⁰ ВыскочковЛ. В. Император Николай I: человек и государь. С. 351–352, 544.

¹¹ Там же. С. 511–517.

¹² Там же. С. 420–423, 430, 441.

¹³ Мироненко С. В. Страницы тайной истории самодержавия. Политическая история России первой половины XIX столетия. М., 1990. С. 192–193.

¹⁴ Анисимов Е. В. Время Петровских реформ. XVIII век. 1-я четверть. Л., 1989. С. 247.

¹⁵ Милютин Д. А. О сравнении военных бюджетов государств: Северогерманского союза и России // ЦГИА. Ф. 1261. Оп. 3. Д. 154.

¹⁶ Русская эпиграмма (XVIII – начало XX века). Л., 1988. С. 369.

¹⁷ Анисимов Е. В. Время петровских реформ… С. 248.

¹⁸ Высочайше утвержденный устав о цензуре // Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2. Т. 1. С. 563. § 151.

¹⁹ Высочайше утвержденный устав о цензуре // Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2. Т. 3. С. 460. § 6.

²⁰ Там же. С. 461. § 15.

²¹ Шестаков И. А. Полвека обыкновенной жизни. Т. 1. СПб., 2013. С. 77.

¹¹ Пресняков А. Е. Апогей самодержавия. Л., 1925. С. 15.

²³ Валуев П. А. Дума русского в первой половине 1855 года // Русская старина. 1893. Т. 79, вып. 9. С. 509–511.

НИКОЛАЙ I

Я прежде всего христианин и подчиняюсь велениям Провидения; я часовой, получивший приказ, и стараюсь выполнять его как могу.

Николай I