<..> В пятницу, т. е. 11 декабря, наш батальон вступил в караулы по 1-му отделению, и я с ротой был назначен на главную гауптвахту в Зимнем дворце.

При смене караульный капитан передал мне секретное приказание великого князя Николая Павловича: «начиная от вечерней зари до утренней приводить часовых к покоям его высочества лично самому капитану». Во втором часу ночи, прошедши с часовым длинный темный коридор, освещенный одною только лампою, я остановился пред дверьми спальни его высочества, – часовые – один, сходя с круглого матика¹, а другой, вступая на него, – впотьмах нечаянно скрестились ружьями, и железо курков резко звякнуло. Почти в то же мгновение полуотворилась дверь, и в отверстии показалось бледное, испуганное лицо великого князя.

– Что это значит? Что случилось? Кто тут? – спрашивал он дрожащим голосом.

– Караульный капитан, ваше высочество, – отвечал я.

– А, это ты, Бестужев! Что ж там такое?

– Ничего, ваше высочество, часовые при смене сцепились ружьями…

– И только?.. Ну, если что случится, то ты дай мне тотчас знать, – и он скрылся.

Это по-видимому ничтожное обстоятельство глубоко врезалось в его душу, что можно было заметить при личных его допросах, когда он несколько раз обращался ко мне с желчными упреками и когда вскоре после 14-го он составил дворцовую роту для охранения его особы более надежною стражею.