С. Петербург, 16 января (1826 г.).

<..> Трудно передать, какую радость доставило мне поведение обоих полков моей дивизии, находящихся в городе: кавалергардов и Конной гвардии. Десять офицеров первого полка состояли в заговоре, но ни один не посмел и шевельнуться¹; во втором таких было двое, один из них стал на сторону бунтовщиков, а другой скрылся². Этот полк 4 часа простоял не дрогнув на расстоянии пистолетного выстрела от мятежников. Когда же один-единственный эскадрон, поддавшись внезапному порыву, предпринял против моей воли атаку на лучшую в мире пехоту, готовую эту атаку отразить, и был остановлен градом пуль и штыками, этот эскадрон по команде «Назад, равняйся», теряя людей и лошадей, выполнил все как на учении, так что ни одна лошадь не повернула вспять, и остановился в 20 шагах от неприятельского каре. Император, вокруг головы которого пули свистели так, что даже его лошадь стала шарахаться, тотчас же выехал вперед. Он был великолепен; ни на мгновение не поддался малодушию, не произнес ни одного ласкового слова, чтобы польстить или задобрить: это был император и полководец. Великий князь Михаил прибыл пешим во главе оставшейся части Московского полка, прося разрешения на штыковую атаку, но этого ему не позволили. Тогда он в одиночку приблизился к мятежникам, заговорил с ними и не обратил внимания на то, что негодяй Кюкельберг³ приставил ему к груди пистолет. Какой-то матрос отбросил руку этого чудовища. Одним словом, высочайшие особы показали себя достойными власти, и если бы этот род не занимал трона, его следовало бы на него возвести.