К началу XIII в. имперская власть изрядно выдохлась, чему традиционно соответствовало усиление папства в лице его блестящего представителя Иннокентия III (1198–1216), продолжившего и развившего линию Григория VII на преобладание папы в западном мире. Эпоха его понтификата считается периодом наибольшего могущества Святого престола. Иннокентий стал опекуном малолетнего наследника Генриха VI, Фридриха. В империи на трон избрали сразу двух императоров, и эта смута тянулась почти полтора десятилетия. Однако папа все же сумел, отлучив от церкви одного из них, Оттона IV, посадить на престол своего подопечного, ставшего позднее одним из наиболее колоритных монархов средневековья.

Фридрих II (1212–1250) полностью сформировался как личность в Сицилийском королевстве и мало интересовался Германией. Он рассматривал ее, скорее, как обузу своей власти, главные интересы которой, по его мнению, лежали в Средиземноморье. Именно поэтому Фридрих почти всегда шел на уступки германским князьям, лишь бы не отвлекаться на решение немецких вопросов. По решению ряда съездов князья получили автономию, граничившую со всевластием в своих владениях: монарх фактически отказывался от вмешательства в их внутренние дела. В то же время права городов существенно урезались. В конечном итоге императорским полномочиям в Германии был нанесен катастрофический и непоправимый ущерб.

Напротив, в Сицилийском королевстве Фридрих II жестко подавил всякое сопротивление и установил режим почти неограниченной власти.

Фридриха нередко представляют как человека новой эпохи, и это в определенном смысле справедливо. Воспитанный в многонациональном окружении и близко знакомый с восточной культурой, он продолжил традиции Сицилии, основанные на синтезе христианской, античной, византийской и арабской культур. Фридрих был известным чернокнижником своего времени, увлекался восточной магией, алхимией и прочими предосудительными с христианской точки зрения околонаучными вещами. Поразительно толерантный по отношению к исламу и другим религиозным учениям, но, однако, жестоко преследовавший христианские ереси, Фридрих был действительно человеком нового времени: в религиозной вере он прагматически видел лишь идеологию, которая может содействовать или вредить светской власти. Император, насколько мог, привел в порядок экономику и социальную жизнь Южной Италии; при нем возникли чрезвычайно боеспособная наемная армия (в основном из сицилийских арабов) и мощный флот.

Постепенно аппетиты императора стали распространяться и на Северную Италию, что вызвало реанимацию в 1226 г. Ломбардской лиги и ее союз с папой против Фридриха. Государя несколько раз отлучали от церкви, однако прогрессивный монарх относился к этому с полнейшим безразличием и регулярно пытался сколотить антипапский союз европейских королей. Весьма колоритно характеризует Фридриха в этом смысле единоличная организация им, под интердиктом и без поддержки папы, Шестого крестового похода, выглядевшего относительно успешным на общем фоне позднего крестоносного движения. Однако до кончины Фридриха реального изменения в расстановке сил на политической арене так и не произошло.

Через четыре года пресеклась династия Гогенштауфенов в Германии, а в 1268 г. Гогенштауфены сошли со сцены и в Сицилийском королевстве, которое досталось брату французского монарха Людовика Святого Карлу Анжуйскому. В период 1250–1270-х гг. Германия погружается в полосу смут и безвластия, а власть императора превращается в фикцию, тем более что группировки знати одновременно избирают на пост главы государства все новых претендентов, полномочия которых вполне номинальны. Страна окончательно распадается на самостоятельные княжества, причем все более мелкие.

Таким образом, пережив некоторое усиление императорской власти в XII и в начале XIII столетия, империя несколько увеличивается в размерах. Были присоединены земли на западе (Бургундия и ряд владений в Нидерландах и Фландрии) и на востоке (Чехия и огромные славянские территории Центральной Европы), а также предприняты некоторые шаги к поглощению не только Северной, но и Южной Италии. Однако сочетание субъективных и объективных причин не позволяет этому вполне искусственному и гипертрофированному государственному организму оставаться в достаточной степени жизнеспособным. К концу XIII в. Священная Римская империя становится довольно формальным объединением, не имеющим выраженного центра, а в собственно немецких землях торжествует феодальная анархия, что серьезно скажется на их дальнейшей исторической судьбе.

Самые интересные события этого периода немецкой истории связаны, безусловно, с берегами Балтийского моря. Важнейшей чертой XIII–XV столетий становится продвижение в славянские и прибалтийские земли. «Натиск на восток» активизировался уже в XII в.: начинаются крестовые походы против язычников-славян. В их процессе осуществлялось завоевание земель и создание новых опорных пунктов. Важнейшей базой для экспансии стал Любек – первый немецкий порт на Балтике, заложенный саксонскими герцогами в 1143 г. и быстро превратившийся в крупный торговый центр. В этот же период возвышаются Берлин и ряд других восточнонемецких городов: Бранденбург, Штральзунд, Франкфурт-на-Одере. Бурными темпами идет процесс онемечивания западных славян и распространения здесь германской культуры.

Новый этап восточной экспансии был связан уже с началом XIII в.: в 1201 г. в устье Даугавы был основан порт Рига, ставший центром рижской епархии и форпостом германской колонизации Прибалтики. Папа Иннокентий III санкционировал новый крестовый поход против ливов и организацию нового рыцарского ордена меченосцев, служившего с тех пор главным инструментом экспансии в этих землях.

Вторая волна колонизации исходит из Пруссии и связана с перемещением сюда из Палестины Тевтонского ордена. Захват земель и быстрое физическое истребление прусского этноса во второй половине XIII в. создали феномен Восточной Пруссии как чисто германского региона.

В 1237 г. орден меченосцев влился в Тевтонский орден; в 1274 г. был основан город Мариенбург (Мальборк), куда в 1309 г. перенесли резиденцию гроссмейстера ордена, полностью порвавшего с палестинским направлением своей деятельности. В 1308 г. тевтонцы заняли Гданьск, полностью изолировав поляков от моря. В 1346 г. орден приобрел у датчан земли будущей Эстонии, став самой влиятельной силой в регионе.

Активное противодействие тевтонцам со стороны русских и литовских князей, а также Польши завершилось в 1410 г. грандиозной Грюнвальдской битвой (битвой при Танненберге), в которой объединенные войска поляков, литовцев, русских и татар нанесли немцам тяжелое поражение. Орден вынужден был признать верховенство короля Польши и вскоре прекратил попытки расширения своей территории.

Однако немецкие завоевания совершались не только на Балтике: не менее значимым был процесс германской колонизации в юго-восточном направлении – в Придунавье. В XII–XIII вв. складывается герцогство Австрийское, которое постепенно захватывает земли до Адриатического моря: Штирию, Каринтию и Крайну. Это стало максимальным успехом немецких завоеваний на юге Европы.

В 1273 г. имперский престол достается графам из династии Габсбургов. Незначительность собственных владений (в Швейцарии и Эльзасе) должна была обеспечить зависимость представителей этой династии от имперских князей. Несмотря на попытки Габсбургов укрепить свою власть (в частности, путем присоединения Австрии к своим землям и создания, таким образом, крупнейшего территориального княжества), процесс децентрализации империи продолжался. Выборы императора и вся полнота власти концентрируются в руках семи курфюрстов (крупнейших князей), каковыми являются архиепископы Кёльнский, Трирский и Майнцский, а также пфальцграф Рейнский, герцог Саксонский, маркграф Бранденбургский и король Чешский. Избранный ими правитель не располагал особым имперским войском, в империи отсутствовали единые законодательство, суд и финансовая система.

При следующей династии графов Люксембургских (с 1308 г.) обретает независимость Швейцария (в 1315 г. – второй половине XIV в.). В Европе появляется весьма своеобразное и нетипичное государство средневековья, с относительно низкой ролью знати и высокой – третьего сословия. Сложившийся с 1291 г. в ожесточеннейшей борьбе против Габсбургов альянс альпийских пастушеских общин сумел отстоять свою свободу и, в частности, в битве при Моргартене разгромить рыцарское войско. Формально оставаясь частью империи, Швейцария de facto стала независимым государством – своего рода союзом горных коммун.

При Карле IV в 1356 г. принимается «Золотая булла» – документ, подтверждающий почти полный суверенитет германских князей по отношению к императору: его выборность, невмешательство в дела курфюрстов, право частной войны князей друг с другом, запрет союзов между городами и т. д.

Последнее особенно симптоматично: в раздробленной Германии ремесленно-торговые центры набирают силу и лидируют не только в экономике, но нередко и в политике. Возникает ряд объединений городов. Наиболее важными среди них были союз рейнских городов, союз городов Южной Германии и северонемецкая Ганза.

В 1370-х гг. возникает Швабско-Франконский союз городов. В Рейнский союз (возник в 1381 г.) входил ряд крупных и мелких городов долины Рейна. Лидерами его были Майнц, Страсбург, Вормс, Шпейер, Ульм. Основной их целью была борьба с притязаниями мелкого рыцарства, а затем и крупных феодалов. Однако объединения, основанные преимущественно на политических интересах, оказались недолговечными: в 1388 г. эти союзы разгромила рыцарская коалиция.

Ганза возникла как логическое следствие цивилизации северных морей эпохи викингов. Уже в XII в. складываются устойчивые и прочные торговые связи между городами, расположенными по берегам Балтики и Северного моря. Лидирующие позиции принадлежат в этой системе нижненемецким центрам прибрежной зоны. Между городами заключались союзы и коалиции. К середине XIV в. происходит объединение множества городов в крупный и могущественный торгово-политический союз. В его состав вошли почти все немецкие города морского побережья и ряд городов глубинной Германии.

Ядро Ганзы составляли крупнейшие центры этого региона: Любек, Бремен и Гамбург; огромное значение имели Кёльн, Росток, Данциг, Кёнигсберг, а также основанные вне Германии города Рига, Дерпт (Тарту), Ревель (Таллин). Кроме того, в той или иной степени с Ганзой сотрудничал ряд городов Скандинавии, Западной и Восточной Европы – Висбю, Берген, Лондон, Новгород, Брюгге, Антверпен и множество других. Чаще всего в них были лишь представительства союза – подворья купцов, обладавшие правами экстерриториальности и руководствовавшиеся строгой внутренней дисциплиной. В отличие от средиземноморского импорта восточных товаров в обмен на европейское сырье ганзейская торговля основывалась на масштабной перепродаже сырья Скандинавии, Руси и Восточной Европы на Запад в обмен на ремесленные изделия европейских мастеров и отчасти предметы роскоши с Востока. Ганзейские купцы установили прямые контакты со Средиземноморьем.

Ганза не была государством. У нее не было столицы – главный управленческий орган, съезд купцов, чаще всего созывался в Любеке, который поэтому считался формальным центром союза. Основной силой Ганзы были финансы и мощный флот, насчитывавший в XIV в. не менее 1000 кораблей (в случае необходимости по решению совета отдельные города должны были с помощью собственных морских сил решать общесоюзные задачи). Располагая этими рычагами, купеческий союз протекционировал интересы своих членов повсюду, где им что-либо угрожало. Первой совместной акцией стала блокада побережья Фландрии в 1356 г., в результате чего граф Фландрский вынужден был пойти на уступки и снять ограничения на торговлю немецких купцов в своих землях.

Звездным часом Ганзы стала война с Данией (1367–1370), в результате которой датчане признали все права ганзейцев и даже согласились с тем, что датский король вступает на престол только с согласия Ганзы. В 1377 г. ганзейские купцы добиваются крупных привилегий в Англии. На конец XIV и первую половину XV в. приходится период наивысшего могущества союза. Однако затем следует упадок.

Активизация нидерландской и английской морской торговли составила конкуренцию немецким городам. Усилившаяся Дания также не позволяет ганзейцам проводить прежнюю политику. Аннексия Новгорода Москвой повлекла изгнание из него ганзейского двора. Меняются приоритеты европейской торговли: открытие морских путей в Индию, а затем и в Новый Свет сокращает значимость северных маршрутов. Наконец, начинают в полной мере сказываться противоречия между отдельными городами союза. К концу XV в. Ганза фактически сходит с арены европейской политики как отдельный субъект. Впрочем, нижненемецкие города продолжают процветать и сами по себе.

В XV в. связи между частями империи еще больше ослабевают, чему способствуют отсутствие единого внутреннего экономического пространства и многочисленные социальные и национальные проблемы (в частности, чешское религиозно-национальное движение, так называемое движение гуситов – по имени Яна Гуса, одного из предтеч Реформации).

После чехарды правителей в 1437 г. имперская корона опять переходит к Габсбургам, в руках которых она и будет пребывать до эпохи Наполеона Бонапарта (до 1806 г.). К концу XV в. отпадают Чехия, Венгрия, а также Шлезвиг-Гольштейн, оккупированный Данией, и ряд периферийных владений. Империя как нечто единое полностью прекращает существование, что, однако, не мешает ее отдельным частям испытывать достаточно интенсивный подъем в хозяйственной и культурной сфере.

Италия в период развитого феодализма

Как мы помним, в период раннего средневековья Италия, подобно всей континентальной Европе, переживала процесс феодализации, сопровождавшейся феодальной раздробленностью. Осложняющим фактором была внешняя экспансия, с середины X в. ставшая преимущественно немецкой. Вхождение Италии в состав Священной Римской империи привело к постоянному вмешательству германских королей в политику и экономику Апеннинского полуострова, в первую очередь – его Севера. Возрождение католической церкви после клюнийской реформы (с конца XI в.) упрочило позиции пап в Центральной Италии. На Юге весьма мощной силой являлись потомки норманнских завоевателей.

Вместе с тем в Италии – раньше, чем где бы то ни было, – происходит оживление экономики и прогресс нового ее элемента – торгово-ремесленных центров. В период классического средневековья определяется и доминантное направление развития итальянского урбанизма – возрастает роль городов, специализирующихся на транзитной торговле Европы со странами Востока. В их число уже в IX–XI вв. входили Венеция, Генуя, Пиза, Амальфи, Бари и ряд более мелких центров. Купечество Генуи и Пизы промышляло преимущественно в Западном Средиземноморье, остальные города активно вели дела с Византией, Левантом, Египтом, балканскими портами Адриатического моря. Товарами в этой торговле являлись в основном дорогие ткани, предметы роскоши, оружие, хлеб и оливковое масло.

В XI в. прогресс городов вступает в новую фазу. Пожалуй, нигде более в Европе они не играли такой существенной роли в политике и экономике, как в Северной Италии. Обретя коммунальные права, торгово-ремесленные центры стремятся занять лидирующие позиции, оттеснить феодалов на задний план. Их главным врагом на этом этапе становятся князья церкви – в стране, где, по данным источников, существовало 278 епископских городов, они представляли существенную силу, к тому же нередко поддерживаемую императорами. В то же время коммуна обычно успешно подчиняла своей власти сельскую округу города (контадо), создавая систему, обеспечивавшую себя сельскохозяйственной продукцией. В дальнейшей перспективе более крупные и могущественные центры захватят и включат в свой состав территорию слабых соседних городов с их сельскими контадо (такая территория получит название дистретто). Эти настоящие мини-государства – Флоренция, Сиена, Милан, Равенна, Падуя и др. – станут главным субъектом истории Северной Италии не только в средние века, но и в раннее новое время.

Разумеется, этот процесс встречал сопротивление со стороны феодалов контадо, однако оно было в основном успешно подавлено горожанами, ведшими с рыцарством беспощадную войну и разрушавшими их замки. В результате большая часть мелких феодалов вскоре переселилась в города, выстроив в их черте собственные укрепленные резиденции. Более того, нередко мелкое рыцарство (вальвассоры), опираясь на свой профессиональный опыт, само вместе с горожанами активно воевало против крупных феодалов и епископов, как это было в Милане в 1030–1040-х гг. Рыцарство вошло в состав городской верхушки, приняв вместе с купечеством участие в управлении городским хозяйством и выработке политики. Это опять-таки было совершенно не свойственно для остальной Европы.

Характерно, что «коммунальная революция» идет и в деревне. Крестьяне массово обретают личную свободу и, поддерживаемые городами, в XIII–XIV вв. создают собственные сельские коммуны, противостоящие феодалам. Впрочем, эти коммуны, как правило, вскоре лишь меняют хозяина, попадая под власть городов. Города, таким образом, занимают место феодалов.

Между торгово-ремесленными центрами возникла чрезвычайно острая конкуренция, и феодальные усобицы сменились в Италии межгородскими распрями. Наибольшую остроту они принимали там, где имела место борьба за выгодные рынки Средиземноморья. Если в X в. многие торговые города «шли в ногу», то к XII в. определились два абсолютных лидера – Генуя и Венеция. Купцы Амальфи хозяйничали в средиземноморской торговле в конце X и до середины XI в., однако затем город был завоеван норманнами и его слава померкла. В конце XI в. Пизанская республика стала фактически первой итальянской морской державой. Она захватила Сардинию и Корсику, а также господствовала в транзитной торговле между Византией, Пиренейским полуостровом, Левантом и Африкой. Но в 1284 г. генуэзцы наголову разгромили пизанцев в морском сражении при Мелории, после чего Пиза так и не оправилась. В 1298 г. флот Генуи в битве при Курцоле столь же успешно разгромил венецианцев, однако в 1380 г. уже Венеция нанесла поражение генуэзцам при Кьодже. Светлейшая республика стала безусловным лидером на Адриатике, в результате средиземноморская торговля оказалась фактически поделена между генуэзцами и венецианцами.

В Папской области дела шли иначе. Политика понтификов категорически препятствовала установлению городского самоуправления как в Риме, так и в других городах, поэтому коммунальные реформы здесь практически не имели места. В результате экономика Папской области существенно отставала от экономики Севера. Гораздо сильнее были и позиции феодальной знати, особенно в самом Риме. С запозданием на 100 лет, в 1143 г., здесь была предпринята попытка установления республики, которую возглавил выдающийся религиозный деятель эпохи – ученик Пьера Абеляра Арнольд Брешианский. Однако союз германского императора Фридриха Барбароссы и папы Адриана IV оказался сильнее, и республика была ликвидирована в 1155 г., а сам Арнольд казнен.

В Сицилийском королевстве власть с 1194 г. перешла в руки германских Гогенштауфенов. И при норманнах, и при немцах феодальные отношения здесь оставались достаточно прочными, значительная часть крестьянства находилась в личной зависимости. Влияние крупных и богатых городов основывалось почти исключительно на транзитной морской торговле, собственное производство и внутренний товарообмен были развиты намного слабее, чем на Севере. В то же время на Юге была достаточно сильна государственная централизованная власть. Поэтому «коммунальная революция» здесь также не совершилась.

Дополнительный раскол в историю всей Италии в XII–XIII вв. внесла борьба гвельфов и гибеллинов – так здесь именовали сторонников немецких Вельфов и Гогенштауфенов (по названию замка Вайблинген или Гаубелинг). Формально гвельфы были на стороне папы и противились имперской власти, будучи при этом в союзе с горожанами. Гибеллины же поддерживались феодалами. Однако на практике города почти всегда примыкали к той партии, которая была антагонистом их торговых конкурентов, что окончательно запутало политическую картину и усилило раздробленность страны.

Ярчайшей страницей истории Южной Италии стало правление уже неоднократно упомянутого Фридриха II Гогенштауфена (король Сицилии в 1197–1250 гг.) – сколь примечательное, столь и неоднозначное. Фридрих, прославившийся в дальнейшем своей религиозной и этнической толерантностью (чего стоило одно только разрешение мусульманам селиться в материковой Италии, строить мечети и даже служить в армии), образованностью и широтой замыслов, стал правителем Юга в возрасте двух лет. Возмужав, он провел ряд мероприятий по укреплению своей власти, железной рукой запретив усобицы в королевстве, постройку феодальных замков, ликвидировав городское самоуправление, введя единые налоги и создав наемную армию из мусульман. К числу реализованных замыслов Фридриха II принадлежит создание математически совершенного замка Кастель-дель-Монте и основание Неаполитанского университета – первого высшего учебного заведения в Италии и всей Европе, которое преподавало без папской буллы. Неудивительно, что монарх, сильно опередивший свое время, был отлучен от церкви; не столь закономерно, но логично, что его потомки, не унаследовав талантов, быстро потеряли все, что унаследовали.

В 1266–1268 гг. Южная Италия была аннексирована французским принцем, графом Анжу, Мэна и Прованса Карлом Анжуйским – одним из самых влиятельных государей средневековья. Однако в 1282 г. в Палермо произошла «Сицилийская вечерня» – восстание, в ходе которого почти весь французский гарнизон был уничтожен. В результате вмешательства короля Арагона в течение последующих 20 лет всю Сицилию захватили испанцы, Неаполитанское королевство осталось за французами. Однако его экономика была неконкурентоспособной, она фактически попала в зависимость от городов Северной Италии. В результате в 1442 г. королевство также оказалось под властью Арагона.

Характерной особенностью средневековой Италии, особенно Центральной и Северной, было наличие большого числа еретических движений. Их питательной средой были многочисленные социальные проблемы как деревни, так и города, а также близость центра католицизма в лице папского двора. В XII–XIII вв. активно действуют десятки еретических сект, наибольшую известность среди которых приобрели «апостольские братья» и их радикальная ветвь – сторонники Фра Дольчино. Между 1260 и 1307 гг. эти движения играли важную роль в итальянской истории и с трудом были ликвидированы властями. Это была единственная «вооруженная ересь», однако после ее искоренения крестьянские и городские восстания, в основном уже светского характера, не прекращаются, а усиливаются.

Не менее значимой чертой эпохи позднего средневековья в Италии было возникновение тираний в ряде городов Севера. Пример Флоренции показывает, что уже в XIII в. здесь имело место жесткое расслоение горожан («пополанов») на так называемый «жирный народ» (владельцы мастерских, купцы), «тощий народ» (ремесленники и подмастерья) и наемных рабочих «чомпи». Острейшие социальные противоречия, приводившие к бунтам и восстаниям, вынуждали реформировать систему власти. В различных городах Северной и Средней Италии сложились разные типы политического устройства. Однако общий вектор вел к тирании (или синьории), которая вполне устраивала верхушку городского населения. Наиболее показателен пример Флоренции и Милана.

Во Флоренции в 1434 г. к власти пришел банкир Козимо Медичи. Сохранив все республиканские институты, Козимо фактически установил единоличную власть, назначив на ключевые посты верных ему людей. Эта система была упрочена при его преемниках – Пьеро и особенно Лоренцо Медичи (1469–1492), прозванном Великолепным. Колоссальные ресурсы, сосредоточенные в его руках, позволяли существенно влиять на политику всей Европы, оказывать финансовую поддержку «нужным» монархам.

Еще более долгим был путь к тирании в Милане. В 1277 г. город оказался в руках знатного дома Висконти. Очередной представитель рода, Джан Галеаццо Висконти, в 1395 г. не только сумел объединить под своей личной властью почти все земли Северной Италии и Тосканы, но и принял титул герцога. Эта династия правила Миланом до 1447 г, уступив затем власть не менее яркому во всех смыслах семейству Сфорца.

Заметим, что именно при дворах итальянских тиранов и при их непосредственном покровительстве в основном сформировалась богатейшая культура итальянского Возрождения. Именно тиранические режимы североитальянских городов в первую очередь стали заказчиками и апологетами новой моды на античность и искусство нового типа; они же явились и спонсорами художественных достижений, прославивших Италию на века.

Однако следует признать, что к концу XV в. за фасадом блеска и благополучия скрывалась стагнация экономики Италии, особенно в ее южных и центральных провинциях. На фоне динамичных раннекапиталистических регионов Северной Европы хозяйство античного типа, основанное на ресурсах первого порядка, безусловно, проигрывало гонку, и наиболее успешные регионы Средиземноморья постепенно дрейфовали в разряд аутсайдеров. Отсутствие мощного политического центра делало страну легкой добычей внешних захватчиков и, в сущности, полем политических интриг всех крупных государей Европы. В 1494 г. с вторжением в Северную Италию французской армии начались тяжелейшие и опустошительные Итальянские войны, продлившиеся более 60 лет и окончательно уничтожившие идею итальянского единства.

Средневековые Фландрия и Нидерланды

Дельта Рейна и прилегающие к ней земли, начиная с эпохи римских завоеваний, играли весьма заметную роль в жизни Европы. Особенности ландшафта, своеобразное географическое расположение и близость ряда политических центров Запада обусловили самобытную историю этого региона в эпоху средневековья.

Нижнее течение Рейна было одним из важнейших опорных пунктов римской имперской границы. В результате многочисленных военных столкновений и походов здесь сформировалась весьма мозаичная этническая карта, на которой гарнизоны и поселения римлян располагались среди перемешанных между собой кельтских (белги) и германских (батавы) племен. В эпоху Великого переселения народов они были завоеваны и ассимилированы франками, фризами и саксами, которые и составили основу позднейшего населения исторических Нидерландов (то есть «Нижних земель» или «Нижних стран»), приблизительно соответствующих современным Бельгии, Нидерландам и Люксембургу. Впрочем, территория нынешнего Бенилюкса была в те времена существенно меньше – лишь в период позднего средневековья и в раннее новое время она начала достигать современных размеров за счет обширных пространств, отвоеванных у Северного моря и осушенных.

Нидерланды вошли в состав королевства франков и в VII–VIII вв. стараниями англосаксонских миссионеров (в первую очередь святого Виллиброрда, святого Лебуина и святого Бонифация (Винфрида)) были крещены. Однако феодальные порядки на малоплодородных болотистых землях, в архаичной родовой среде германцев, тесно связанных с рыболовством и разведением скота, приживались заметно медленнее, чем в Галлии. Особенно упорно сохраняли традиционный уклад жизни и автономию фризы, которые в это время причудливо сочетали пиратство в Северном и Балтийском морях с торговлей и даже христианским просвещением Севера.

В результате Верденского раздела 843 г. Нидерланды стали самой северной территорией королевства Лотаря I, узкой полосой протянувшегося от Фризии до Рима. В 855 г. монарх разделил свое «Срединное королевство» между сыновьями, и большая часть «Нижних земель» вошла в удел Лотаря II, впоследствии названный Лотарингией (от современной Швейцарии до Северного моря). Именно в это время начинается этническое обособление внутри региона: в 862 г. французский король Карл II Лысый выделил маркграфство на западном берегу р. Шельда своему зятю Балдуину Железной Руке. Эта территория, в дальнейшем получившая название Фландрии (в основном совпадающая с современной Бельгией), тяготела к формирующейся Франции, что отразилось в языке и традиционной культуре.

Северная же часть региона – собственно Нидерланды – осталась по преимуществу германской. Здесь складывается несколько феодальных владений: герцогства Брабант, Лимбург и Гельдерн, графство Голландия (ядро Северных Нидерландов, которые в целом часто именуются Голландией). Эти земли в течение практически всего периода средних веков находились в составе или в тесных связях со Священной Римской империей. Почти одновременно с провозглашением империи – в 963 г. – возникло и графство Люксембург, в 1354 г. ставшее герцогством.

Несмотря на замедленное развитие экономики и феодальных порядков, в Нидерландах существовал целый ряд крупных торгово-ремесленных центров – как типично раннесредневекового облика (Утрехт, Неймеген, Брюгге, Гент), так и «североевропейского» типа (Дорестад). Они привлекали к себе внимание викингов, которые в IX в. были настоящим бедствием для «Нижних земель». Однако в 891 г. скандинавы потерпели серьезное поражение близ г. Лёвен, и с X в. основной целью их набегов стала Англия. Города Нидерландов получили возможность развиваться относительно свободно.

Крупнейшим религиозным, торговым, ремесленным и политическим центром был Утрехт, выросший из старого укрепленного поселения римлян. Уже в 696 г. здесь учреждается епископская кафедра. Неймеген, Руселаре и, вероятно, ряд других городов также возникли на месте римских лагерей. Однако большинство центров урбанизма Нидерландов зарождались и весьма интенсивно росли в период X–XIII вв. с нуля. Стоит заметить, что новые города массово появляются здесь в целом едва ли не раньше, чем в большинстве остальных регионов средневековой Европы. Особенно бурным был этот процесс в южных и юго-западных землях, во Фландрии – относительно возвышенной и сухой, располагавшей более благоприятным для земледелия (и, следовательно, «прокорма» городов) ландшафтом. Однако еще более важным было расположение этих земель на окраине континента, обращенной в сторону Британских островов. Фландрия и Нидерланды оказались своего рода причалом, через который осуществлялся основной товарооборот с Англией. В то же время это побережье лежало на пути из Северного моря и Балтики в Бискайский залив и Средиземноморье. Со временем эти маршруты приобретали все большее значение в европейском товарообмене.

Города Фландрии становились не только торговыми центрами, но и крупными производителями продукции. Специфика зарождающейся международной торговли обусловила специализацию большинства фламандских городов на выделке высококачественного сукна из привозной английской шерсти. Безусловно, здесь развивались и иные ремесла: металлургия и деревообработка, ювелирное и кожевенное дело, производство гобеленов, изготовление пищевых продуктов – сыроварение, хлебопечение, мясопереработка в первую очередь. Благодаря этому городское население в процентном соотношении с сельским постоянно увеличивалось – города быстро росли и процветали, а у горожан усиливалось самосознание. Брюгге, Гент, Ипр, Руселаре, Антверпен, Лилль, Аррас, Льеж, Лёвен, Камбрэ, Куртрэ и многие другие стали наиболее прогрессивными и развитыми центрами средневекового урбанизма, своего рода эталонами средневекового уклада городской жизни.

В силу этого все более острыми становились их противоречия с феодальными владыками региона – графами Фландрии. Не меньший интерес к зажиточным городам проявляли французские и английские короли, а также германские императоры. В конце XIII в. могущественные соседи стали активно вовлекаться во внутренние дела графства, и в 1300 г. французский монарх Филипп IV Красивый оккупировал Фландрию. Ожесточенное и порой весьма успешное сопротивление фламандцев было подавлено французами к 1328 г., однако разразившаяся через несколько лет Столетняя война не позволила им здесь закрепиться. В условиях фактического развала французского королевства и активизации феодальных магнатов Фландрия в 1384 г. была присоединена к землям герцогов Бургундии и оставалась под их контролем вплоть до гибели последнего – Карла Смелого – в 1477 г. В дальнейшем Фландрией завладела династия Габсбургов, собравшая в XVI в. в своих руках едва ли не большую часть Европы.

С некоторым запозданием, но также весьма интенсивно росли и развивались города Нидерландов. Основой их экономики были морской промысел, связанное с ним судостроение и транзитная торговля, осуществлявшаяся со все большим размахом. Как правило, эти центры возникали как рыночные или портовые города. Наряду с Утрехтом и Неймегеном к XIII в. все бо́льшую роль играют Амстердам, Арнем, Амерсфорт, Лейден, Эйндховен, Хертогенбош; в XIV–XV вв. наступает расцвет Делфта, Гауды, Харлема, Дордрехта и др.

Резко возрастает значение этих городов в период расцвета ганзейской торговли. Население Нидерландов (в первую очередь Голландии) остро нуждалось в древесине и хлебе, но «Нижние земли» никогда не были богаты природными ресурсами и пахотной землей, а леса уже практически все были к этому времени вырублены. В силу этого голландцы вскоре заняли ключевые позиции в торговле скандинавским и русским лесом и зерном, в значительной степени обеспечивая их поступление в Европу. Не менее важными были доходы от посреднической торговли с ганзейскими, итальянскими и английскими городами.

В конце XIV в. голландцами был открыт новый способ засолки сельди, резко повысивший ее вкусовые качества. Из «пищи бедняков» и средства для усмирения плоти селедка стала важнейшим пищевым продуктом, одним из символов страны, и обеспечила Голландии существенный доход. Не случайно эту рыбу часто называли «голландским золотом».

В XV в. возникла необходимость осуществлять лов сельди в открытом море, вдали от берегов, что потребовало новых типов парусников с улучшенной мореходностью. Благодаря этому в Голландии начался расцвет судостроения. Опытные голландские корабелы стали законодателями мод в этой отрасли и вскоре развернули массовое строительство на заказ. В XVI–XVII вв. свыше половины всех европейских судов сходило с верфей Голландии.

Шло активное возведение дамб, началось постепенное осушение земель и использование бывшего морского дна в качестве пашен и пастбищ. При этом скотоводство было гораздо более стабильным, предсказуемым и прибыльным сектором сельского хозяйства, чем растениеводство, что усугубило специализацию Голландии в области мясного и молочного производства. В результате всех вышеперечисленных факторов в XV в. северные провинции Нидерландов вслед за Фландрией уверенно двигались по пути экономического процветания.

В политическом отношении они в основном повторили путь Фландрии, последовательно оказавшись под властью сначала герцогского дома Бургундии, а затем – Габсбургов.

Ускоренное развитие экономики, рост городского населения и формирование новых прослоек в обществе, отсутствие королевской власти и относительно слабая роль феодальных правителей – все это обеспечило вполне своеобразную социальную ситуацию в Нидерландах. Население региона обладало большим экономическим, интеллектуальным потенциалом, было активно и предприимчиво. Ранние формы торгового капитализма возникали здесь уже давно. Крайне благоприятны были в Нидерландах и условия для распространения идей Реформации. Поэтому, когда в ситуации кризиса феодальной системы Габсбурги в середине XVI в. предпримут попытку экономического и религиозного прессинга Нидерландов, это вызовет сильнейшее вооруженное сопротивление, переросшее в Нидерландскую буржуазную революцию (так называемую Восьмидесятилетнюю войну 1568–1648 гг.). В ходе нее возникнет первое в истории человечества буржуазное республиканское государство.

Своеобразие социально-экономической жизни Нидерландов спровоцировало и ярчайший расцвет художественной культуры (прежде всего живописи) во Фландрии во второй половине XV–XVI в., а в Голландии – в конце XVI и первой половине XVII в.

Испания и Португалия в XI–XV вв

К 718 г. арабское завоевание оттеснило осколки христианских государств к побережью Бискайского залива, в Астурию, – в гористые, малоплодородные земли. Чудом удержавшись здесь и избежав полного уничтожения, наследники вестготов и свевов несколько веков влачили весьма жалкое существование. Все последующие столетия – вплоть до конца средневековья – были наполнены борьбой здешних христиан за отвоевание своих территорий, борьбой, известной как Реконкиста (буквально «Отвоевание»). В ходе нее сложились и окрепли два государства, занимающие с тех пор Пиренейский полуостров, – Испания и Португалия.

Войны с арабами шли фактически постоянно, но вплоть до X–XI вв. они не имели особого успеха из-за явного неравенства сил. Вначале Реконкисту вела только Астурия, потом к ней присоединились франки, использовавшие в качестве плацдарма Испанскую марку. Регулярно происходили восстания христианского населения на захваченных мусульманами землях. Но только в XI в., когда Кордовский халифат распался на два с лишним десятка враждующих между собой государств, Реконкиста получила шансы на успех.

Вместо Астурии в 910 г. возникает королевство Леон, а к 1065 г. от него отделяется Кастильское королевство. В IX–X в. дробится Испанская марка и появляются такие государства, как Арагон, Наварра и Каталония. К XIII в. вновь возникает единое королевство Леон и Кастилия, то же происходит веком ранее с Каталонией и Арагоном, сливающимися в Арагонское королевство. С XI в. в королевстве Леон существует графство Португалия, также становящееся в XII в. самостоятельным королевством.

Реконкисту осложняло то, что войны велись не только с арабами, – на полуостров регулярно вторгались из Африки новые племена. К тому же Арагон, Португалия и Леоно-Кастильское королевство постоянно выясняли отношения и воевали между собой. Успехи христиан, отбивших к 1085 г. свою древнюю столицу Толедо, сменились полосой неудач под натиском мавров-альморавидов, пришедших из Африки и объединивших мусульманские государства. Однако жестокая и фанатичная политика пришельцев привела к массовым восстаниям христианского населения и его оттоку в христианские государства.

Чрезвычайно сложной проблемой было освоение отвоеванных земель. Скудные людские ресурсы еще как-то позволяли христианским государям отбивать у мусульман территории, но нередко их было некем заселять – элементарно не хватало крестьян.

В XII в. христиане предприняли новый натиск, однако в 1146 г. из Африки пришли альмохады, в результате чего вся вторая половина века оказалась крайне неудачной для христиан – их вновь вытеснили из только что отвоеванных областей.

Коренной перелом в Реконкисте произошел в начале XIII в. В битве при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 г. соединенные силы христианских королевств нанесли сокрушительное поражение мусульманской армии. В результате последовавшего за этим натиска в течение полувека большая часть Пиренейского полуострова была освобождена. Мусульманам удалось сохранить за собой только Альгарву и Гранадский эмират, территорию которого они удерживали вплоть до 1492 г.

Реконкиста наложила неизгладимый отпечаток на пиренейские государства. Это отчетливо проявлялось в этнической сфере – в состав населения христианских королевств влилось огромное количество арабов, мавров и евреев, составлявших в Испании значительную долю населения. В ходе Реконкисты сформировался мощный слой мелкого рыцарства, игравший, наряду с крестьянством, ведущую роль и в отвоевании, и в освоении земель. Исключительное значение приобрела католическая церковь. Она претендовала на идейное руководство в борьбе с неверными, а также собрала под своей рукой огромные земельные владения. На полуостров регулярно и в немалом числе отправлялись европейские рыцари; свое участие в Реконкисте они рассматривали как малый крестовый поход. Здесь действовали не только общеевропейские духовно-рыцарские ордена (тамплиеры и госпитальеры) – выросли и собственные испанские: Сант-Яго, Калатрава, Алькантара и др.

Королевство Арагон в ходе Реконкисты стало заметным государством Европы. В XIII–XIV вв. арагонцы захватывают Балеарские острова, Сицилию, Сардинию, а в XV в. – Южную Италию, становясь мощной державой, соперничающей на море с итальянскими торговыми республиками и вмешивающейся в византийскую политику. Как можно заметить, претензии Арагона простирались даже не столько на территорию полуострова, сколько за его пределы. Внутренне он был весьма противоречивым государством, включавшим как наиболее архаичную, аграрную и глубоко феодальную территорию собственно Арагона, так и ориентированную на морскую торговлю Каталонию. Однако агрессивность и самоуверенная политика арагонских королей с лихвой компенсировали хозяйственные проблемы страны.

Кастилия была более прогрессивным в социальном и экономическом отношении государством. Важную роль в его жизни играли общины лично свободных крестьян – бегетрии, которые были одним из главных инструментов в освоении новоприобретенных земель. Именно в Кастилии была особенно велика прослойка мелкопоместного рыцарства – так называемых идальго. Микроскопические доходы и воспитанная веками войн наследственная воинственность характера создавали ту гремучую смесь, которая сделала идальго не только главными героями Реконкисты, но и основной движущей силой грядущего освоения Нового Света. Кроме того, Кастилия (буквально – «Страна замков») располагала большим числом городов, обладавших высокой степенью свободы и самоуправления.

Определенный компромисс путей развития представляла собой Португалия с ее развитым сельским хозяйством и процветающей морской торговлей. Лиссабон с самого начала становится важным европейским портом, и с годами его значение неуклонно растет.

В 1479 г. вследствие брака Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской происходит слияние Арагона и Кастилии в огромное и мощное государство. В его состав вошли не только собственно испанские земли, но и многочисленные приобретения Арагона на Средиземном море. В течение нескольких лет королевская власть объединенной Испании достаточно жестко расправлялась с остатками оппозиции среди крупной знати государства – у крупных феодалов отняли право вести войны и чеканить монету, конфисковали часть земель и снесли замки непокорных.

Особое место в эту эпоху заняла католическая церковь и активно заявившая о себе инквизиция. Беспощадная и весьма жестокая борьба с ересями и в особенности искоренение инакомыслия в среде недавно принявших христианство мусульман (морисков) и иудеев (маранов) стали визитной карточкой Испании того времени.

В ходе тяжелой войны (1481–1492) испанцы полностью ликвидировали Гранадский эмират, присоединив его цветущие земли. Однако последовавшие преследования неверных со стороны инквизиции вызвали массовый отток ремесленников и купечества в Африку, что нанесло ущерб экономике государства.

Одним из следствий Реконкисты стали Великие географические открытия. Испания и Португалия, напрягая все силы в непрерывных войнах, исчерпали свои ресурсы. Королевская власть, остро нуждавшаяся в дополнительных источниках доходов, довольно рано (особенно в Португалии) обратила свое внимание на заморскую торговлю и возможность открытия новых путей в богатые страны Востока. Многочисленные идальго являлись тем самым контингентом, руками которого эта экспансия могла быть совершена. Португальцы, а затем и испанцы «по инерции» продолжили свои завоевания, в результате чего Реконкиста плавно переросла в Конкисту – завоевание Нового Света.

Начало ей было положено плаваниями португальцев. С королем Жуаном I (1385–1433) связаны бурный расцвет судоходства и начало приобретения колоний. Особенный вклад в этот процесс внес младший сын короля, принц Энрике, прозванный Мореплавателем. В первой половине XV в. к государству были присоединены Сеута, Азорские острова и Мадейра, острова Зеленого Мыса. Португальцы стремились достичь Индии, постепенно прокладывая маршрут вокруг Африки. По пути на африканском берегу основывались первые торговые фактории европейцев – в частности, в Гвинее. В 1488 г. Бартоломеу Диаш достиг мыса Доброй Надежды, а в 1498-м Васко да Гама – Индии.

Испанцы не отставали от своих соседей. Кастильцы еще в XIV в. открыли Канарские острова и ожесточенно соперничали с португальскими мореходами в Атлантике. Однако эта конкуренция вынудила испанцев обратить внимание на альтернативные – в то время казавшиеся многим совершенно фантастическими – пути на Восток. Идея шарообразности Земли постепенно овладевала умами просвещенных европейцев. Итальянец Христофор Колумб, не нашедший поддержки и финансирования своего «безумного» замысла (достичь Индии, плывя на запад) при португальском дворе, обратился к Фердинанду и Изабелле. В результате пальма первенства по захвату колоний в Новом Свете безоговорочно отошла Испании: в 1492 г. экспедиция Колумба достигает островов Карибского моря, а последующие его плавания открывают американское побережье на значительной протяженности.

Разумеется, это не была та сказочно богатая Индия, которую искали испанцы. Однако открытие неизвестных ранее континентов, по сути дела, стало одним из главных факторов кризиса средневековья как в духовной, так и в экономической сфере. Новые источники дохода, земли для колонизации, рынки сбыта товаров – все это резко подхлестнуло прогресс промышленности в ряде европейских стран. По вечной иронии истории именно Испания и Португалия, приобретя достаточно стабильные источники богатства, не сумели ими грамотно распорядиться и в значительной степени перешли к паразитарному образу жизни на государственном уровне. В период нового времени они выбыли из числа передовых государств Европы.

Северная Европа в XI–XV вв

После завершения эпохи викингов и прекращения массовых походов на Запад в Скандинавии наступил новый исторический период. Недавно принявшие христианство и объединенные своими конунгами северные страны стали частью христианской цивилизации Запада. Однако две основные причины сдерживали здесь развитие феодального строя. Первой была относительная скудость земли, прогрессировавшая по мере приближения к северным областям, второй – изоляция Скандинавии от остального мира обширными морскими пространствами.

Только в Дании сельское хозяйство способно было стать основным источником дохода населения, поэтому здесь борьба за владение землей и попытки прикрепления к ней крестьянства были относительно ощутимым фактором внутренней жизни. В Швеции, а особенно в Норвегии и Исландии, поземельная и личная зависимость крестьян утверждались медленно, так и не достигнув форм, хотя бы отдаленно напоминавших феодальную эксплуатацию в континентальных странах. Процесс сдерживался и наличием ресурса внутренней колонизации – большого количества необитаемых земель, на которые переселялись крестьяне, избегая налогообложения и подчинения кому-либо.

Изоляция же приводила к тому, что Скандинавия надолго оказалась гарантирована от вторжений извне: примитивные флоты других держав Европы не были в состоянии повторить экспансию викингов «в обратном направлении». Следовательно, отсутствовал главный стимул «феодализации сверху» – необходимость в рыцарской кавалерии. И вновь лишь Дания, имевшая сухопутную границу с германскими государствами, должна была противопоставлять им аналогичные воинские формирования, то есть конницу. Именно поэтому датское рыцарство возникает раньше, чем рыцарство в других скандинавских странах, и именно поэтому Дания выходит вскоре на лидирующие позиции в Северной Европе.

После распада империи Кнута Могучего в 1040-е гг. датский престол оказывается в руках династии Эстридсонов. В конце XI в. быстро растет влияние церкви и расширяется церковное землевладение, выделяется земельная знать, напоминающая феодалов в других европейских странах. Но только в XII–XIII вв. в Дании начинается формирование рыцарского войска и раздача феодов.

Походы викингов, завершившись на Западе, долго еще продолжались на Балтике, а затем плавно переросли в королевские войны за новые территории на побережье. В XI–XII вв. датчане активно воюют с балтийскими славянами, а с середины XII в. присоединяются к крестоносному движению. В своем стремлении захватить земли в Прибалтике они не пренебрегали и немецкими территориями.

При короле Вальдемаре I (1157–1182) под руководством лундского архиепископа Абсалона организуется ряд походов и в 1168 г. присоединяется о. Рюген. Кнут VI (1182–1202) захватил Любек, Гамбург, Мекленбург, Гольштейн и часть Поморья.

При Вальдемаре II (1202–1241) начинается экспансия в Восточной Прибалтике: захватывается о. Эзель и часть Эстонии; однако при нем же утрачивается большинство немецких владений. Вальдемар II вошел в историю как король, впервые составивший сборник традиционного датского права и проведший земельную перепись королевства. После него Дания вступает в длительную и не слишком удачную борьбу с немцами, а затем и с Ганзой, а также переживает полосу внутренних смут. В 1332–1340 гг. страна стояла на пороге утраты независимости – большую часть королевства оккупировали шведы и немцы.

Однако Вальдемар IV Аттердаг (1340–1375) возродил страну, вернув все датские владения, за исключением Эстонии, проданной за 19 тыс. марок серебра Тевтонскому ордену. Массовые конфискации земли в пользу короля, создание в армии отрядов лучников позволили перейти в наступление во внешней политике и начать борьбу с главным врагом Дании – Ганзой. Взятие ганзейского центра Висбю на о. Готланд в 1361 г. и разгром ганзейского флота, казалось, привели к успеху, но к 1370 г. союз свободных городов все же победил и принудил Данию заключить невыгодный для нее Штральзундский мир.

Дочь Вальдемара Маргарита после смерти своего мужа (норвежского короля) и сына стала в 1387 г. королевой Дании и с 1388 г. Норвегии, а в 1389 г. – еще и Швеции. В 1397 г. в шведском г. Кальмар внучатый племянник Маргариты Эрик Померанский съездом знати был провозглашен королем объединенной державы при регентстве Маргариты. Неудачные войны с Ганзой привели в 1435 г. к выходу из Кальмарской унии Швеции, изгнанию Эрика из Дании и восхождению на датский престол новой династии Ольденбургов (с 1448 г.). Формально Кальмарская уния была расторгнута в 1523 г., однако следствием ее стало то, что Норвегия оставалась в составе Дании до 1814 г. (фактически на положении колонии), а полную независимость вернула себе лишь в 1905 г.

Страна между тем переживала подъем. Укреплялось сельское хозяйство, росли города – особенно Копенгаген, ставший к концу средневековья одним из крупнейших портов Балтики. Датчане экспортировали продовольствие в Северную Германию; над Ганзой была одержана убедительная победа, а в 1460 г. Христиан I даже получил титул имперского князя и вместе с ним возможность влиять на дела в империи.

Громадные пространства Центральной и Северной Швеции позволяли крестьянам путем переселений избегать закрепощения. Не слишком быстрой была здесь и христианизация. Страна всегда была ориентирована прежде всего на восточные связи и балтийскую политику. С середины XII в. шведы начали широкомасштабную колонизацию Финляндии, Восточной Прибалтики и северных территорий Руси. Успешно аннексировав финские земли, они стремились взять под контроль устье р. Невы, однако в 1240 г. были разбиты новгородским князем Александром. Проигравший эту битву фактический правитель Швеции ярл Биргер из рода Фолькунгов тем не менее основал в стране новую династию. Ограничив собственные колонизационные аппетиты в славянских землях, он дальновидно сосредоточился на переустройстве государства. В частности, Биргер заложил новую столицу – Стокгольм.

Именно при Фолькунгах (1250–1364) Швеция сделала основные шаги по пути феодализации. Биргер породнился с королевским домом Дании, началась политика сближения с Ганзой. Однако в результате Швеция начинает попадать в экономическую зависимость от немецких городов.

При Магнусе Эриксоне (1319–1364) было кодифицировано шведское обычное право, но в его же правление государство стало ослабевать – давали о себе знать раздробление страны и разорительные войны с Новгородом (за долги самому папе римскому Магнуса отлучили от церкви). Дело дошло до прямой немецкой интервенции, возглавленной Альбрехтом Мекленбургским, который стал новым королем Швеции (1364–1389).

Недовольство Кальмарской унией вызвало восстание, возглавленное рыцарем Энгельбректом Энгельбректсоном (1434–1435), который стал регентом, но вскоре был убит. При последующих королях усилилась независимость знати. Хотя Стен Стуре (1470–1503) пытался укрепить внутреннее и международное положение государства, основал первый скандинавский университет в Уппсале, его политика не смогла кардинально изменить положения дел. Государство, правда, получило возможность проводить совершенно самостоятельную линию, независимую от обязательств Кальмарской унии. Однако последующий этап в истории Швеции ознаменовался борьбой группировок знати за влияние в стране.

Еще больше отличалась от континентальных стандартов история Норвегии. Основная масса населения в течение всего средневековья оставалась свободной, в силу чего феодализм здесь практически отсутствовал. Это было обусловлено в первую очередь тем, что земледелие как сфера бытования отношений собственности на землю практически не играло никакой роли в хозяйственном балансе этой страны. К тому же в Норвегии просто негде было возникнуть крупным земельным владениям – природа могла прокормить лишь хуторские хозяйства и небольшие деревни, не допуская концентрации населения.

Отсутствие феодализма дополнялось слабостью королевской власти. В конце XII в. произошло восстание биркебейнеров («березовоногих», то есть «лапотников»), предводитель которого Сверрир в 1184 г. стал королем. Он, в частности, отменил все привилегии церкви и изгнал из Норвегии епископов. Этот переворот стал ключевым в истории страны: королевская власть в дальнейшем проводила политику постепенного, но упорного давления на местную знать и в конечном счете ликвидировала сами титулы ярлов и лендрманов.

Король Магнус Исправитель Законов (1263–1280) повелел кодифицировать традиционное право Норвегии и окончательно закрепил наиболее демократичную в масштабах всей Европы систему государственного управления. В нее входили королевский совет из назначенных монархом людей, четыре тинга в областях страны и альтинг, собиравшийся в Бергене. В этот же период Норвегия поглощает Исландию.

Слабость сельского хозяйства, избавившая Норвегию от собственного феодализма, дорого обошлось ей в дальнейшем. Немногочисленное население и зависимость от импорта ряда продуктов (в частности, хлеба) привели в итоге к подчинению страны соседям, в чем сыграло свою роль и отсутствие четкой системы престолонаследия. Норвегия попадает сначала в зависимость от Швеции, а затем от Дании. Но если шведское влияние было фактически неощутимо, то датчане в конце концов превратили Норвегию в свою неравноправную провинцию. Феодализм, правда, здесь так и не утвердился: масса крестьян-собственников осталась свободной, хотя выплачивала налоги и поставляла рекрутов в датскую армию. Однако ремесло и торговля Норвегии фактически попали в руки ганзейских купцов, а с конца XV в. – их голландских коллег.

Франция и Англия в период Столетней войны

Тяжелейшим испытанием на прочность для Франции явилось столкновение с Англией в ходе Столетней войны (1337–1453). Короли обеих держав неоднократно воевали между собой и делали это достаточно регулярно, в особенности с середины XII в. Однако новый конфликт оказался исключительно затяжным и кровопролитным. К тому же на этот раз почти вся война протекала исключительно неблагоприятно для французов, так что даже само существование их государства – наиболее крупного и могущественного в Европе – было поставлено под вопрос.

Вероятно, именно эта странность привлекает взоры современных исследователей к данному конфликту – сильная и огромная Франция оказалась абсолютно неспособной стратегически противостоять компактной и внешне довольно невзрачной Англии. Правда, в конечном итоге они вышли победителями, но Столетняя война стала, возможно, самым поучительным событием эпохи позднего феодализма. Она показала, насколько важны качественные изменения, происходящие в европейских странах, и как именно они влияют на их вес на политической арене.

Современники, безусловно, не оперировали термином «Столетняя война». Они лишь знали, что являются участниками многочисленных военных кампаний, сменявшихся длительными – порой 20-летними – перемириями. И лишь много позже, в новое время, этот конфликт нарекли Столетней войной, объединив в одно целое сотни операций, проводимых английскими и французскими королями, принцами и их герцогами. Достаточно указать на то, что 1453 г. – дата формального окончания войны – явно не воспринимался в этом качестве ни одной из сторон. К тому же и после этой даты боевые действия периодически вспыхивали, но современными историками к Столетней войне они уже не относятся. Война закончилась лишь перемирием, и только в конце XX столетия политики вспомнили, что мир, собственно, не заключен, вследствие чего Франция и Англия наконец формально узаконили завершение этого – одного из самых долгих в истории человечества – конфликта. Современными исследователями Столетняя война делится на четыре периода, каждый из которых отличался определенным своеобразием.

Причины войны были многочисленны, но весьма однообразны. В центре стоял, как и повсюду в Европе средних веков, земельный вопрос. Английские короли считали своей собственностью западнофранцузские территории, некогда бывшие доменом их предков. Французы, напротив, полагали, что все континентальные земли являются неотъемлемой частью их королевства. Основным яблоком раздора продолжали оставаться Аквитания и Фландрия – наиболее привлекательные для обеих сторон регионы. Фламандские города с их бурно развивавшимся ремесленным производством и зарождавшейся суконной промышленностью уже успели основательно срастись с импортом английской шерсти, что привносило в конфликт черты отношений будущей буржуазной эпохи.

Непосредственным поводом для столкновения стал династический спор – весьма традиционный средневековый casus belli. В конце XIII–XIV в. между французским и английским королевскими домами протянулись нити матримониальных связей. Английский король Эдуард III был сыном дочери Филиппа Красивого. В 1328 г. престол Франции занял Филипп VI – первый представитель династии Валуа, одной из боковых ветвей дома Капетингов. Поэтому в период обострения торгового конфликта во Фландрии в 1336 г. англичане предъявили претензии на французский трон.

Английский король создал своего рода коалицию, заручившись поддержкой крупных феодалов Гельдерна, Брабанта и ряда немецких княжеств и епископств. В результате Север Франции оказался окружен союзниками англичан. Французы традиционно имели тесные связи с непримиримым врагом Англии – шотландцами. Однако в общем и целом Франция осталась фактически наедине со своими противниками. И хотя английские союзники мало принимали участия в боевых действиях, они представляли собой постоянно действующую угрозу. Впрочем, главным врагом французов оказались традиционная структура и особенности английской армии, а также островное положение последней, что оставляло инициативу в руках англичан.

Силы двух государств были внешне несопоставимы: население Франции едва ли не десятикратно превосходило численность жителей Англии, однозначный перевес был и в сфере экономики и денежных средств. Однако англичане, уже с XII в. активно использовавшие наемные войска, сделали ставку на отряды лучников. Они формировались из среды крестьян и представляли собой страшную боевую силу. Квалифицированный лучник был способен неприцельно выпустить в минуту до 10–12 стрел. Каждая из них на дистанции прямого выстрела (до 50 м) обладала энергией, достаточной для пробивания большинства доспехов того времени и, во всяком случае, была способна вывести из строя лошадь при попадании в незащищенное место. На более далеких дистанциях при навесной стрельбе даже небольшое подразделение из пары сотен лучников создавало столь плотный град стрел, что наносило наступающим порядкам противника тяжелые потери.

Имевшиеся в составе английской армии рыцари использовались главным образом как маневренное войско – из-за своей малочисленности они не могли рассчитывать на успех в прямом столкновении (обычно на континенте действовало не более 1–2 тыс. рыцарей и в несколько раз большее число лучников).

В противовес этому французы продолжали использовать в качестве главной ударной силы многочисленное и славное французское рыцарство – в лучшие времена в кампаниях участвовало до 25–30 тыс. рыцарей и всадников разных рангов. Неотъемлемым признаком этого войска была, к сожалению, фантастическая неорганизованность, ибо каждый шевалье ощущал себя едва ли не главным действующим лицом сражения – отдавать приказы и добиваться повиновения в бою было чрезвычайно тяжело. Кроме того, сам сбор такого воинства представлял собой немалую проблему. Существовавшие наемные войска в основном также состояли из рыцарей (обычно иностранцев) и мало отличались от обычного феодального ополчения по своей дисциплинированности, но порой уступали ему в мотивации. Все эти обстоятельства привели к тому, что с самого начала французы начали терпеть поражения и порой само государство оказывалось на грани полного краха.

Первую попытку высадки на континенте, в Артуа, англичане предприняли в 1339 г., однако она оказалась неудачной. После морского сражения при Слюйсе (флам. – Слаюс, в устье р. Шельда, 1340 г.), проигранного французами, они получили возможность беспрепятственно снабжать свою армию на континенте пополнениями и всем необходимым. Этому же способствовало впоследствии и взятие англичанами порта Кале (1347).

В ходе первого периода войны происходят два крупнейших сражения – битвы при Креси (1346) и Пуатье (1356). Французы дважды потерпели полное поражение и понесли невосполнимые потери – прежде всего среди рыцарства и высшей знати королевства. Битва при Пуатье принесла и проблему иного рода – в плен попал французский король Иоанн Добрый (1350–1364). Для выкупа правителя пришлось вводить многочисленные новые налоги, что крайне тяжело сказалось на населении. Однако вызволить короля так и не удалось: он скончался в плену.

Страшным испытанием для обеих сторон стала разразившаяся в 1348 г. всеевропейская эпидемия чумы («черной смерти») – особенно трудно пришлось Англии, где во многих городах (например, в Лондоне) вымерло от трети до половины жителей. Французское государство вдобавок к болезни страдало от массовых крестьянских и городских восстаний, спровоцированных резким снижением уровня жизни. Грабежи со стороны англичан и собственных наемников, страшнейшая инфляция (в течение пяти лет Иоанн перечеканивал деньги 81 (!) раз, а их стоимость упала десятикратно) приводили к усилению претензий к крестьянам со стороны феодалов и обратному процессу возрождения натуральных рент. Результатом стали волнения, вылившиеся в Жакерию, охватившую весь север страны, и бунты в городах, в том числе восстание Этьена Марселя в Париже. С колоссальным трудом и при помощи англичан французским феодалам удалось ликвидировать внутреннюю смуту.

Передышку в войне французам дал мир в Бретиньи, заключенный в 1360 г. Франция отказалась от части своих земель, оккупированных англичанами, однако всемерно использовала перерыв в боевых действиях. Карл V (1364–1380) сумел объединить вокруг себя и феодалов, и городские верхи, которые многому научились за годы восстаний крестьян и горожан. Упорядочив налоги и несколько сократив их, король провел серьезную военную реформу – теперь наемные войска стали играть еще большую роль, увеличились и контингенты пехотинцев-арбалетчиков. Важное значение придавалось артиллерии, которая использовалась тогда в основном для штурма и разрушения замков. Карл также возродил (с помощью союзников-кастильцев) французский флот.

В 1369 г. война возобновилась, и французская армия под руководством коннетабля Бертрана дю Геклена (крайне примечательной и неординарной личности своей эпохи) одержала ряд небольших, но исключительно важных побед. Французский флот совершил несколько молниеносных набеговых операций на английском побережье и отчасти вернул себе свободу действий на море. В результате почти все территории, оккупированные англичанами, были освобождены, кроме пяти портовых городов: Бордо, Байонны, Кале, Шербура и Бреста.

Казалось, война приняла удачное для французов течение, однако, к несчастью для них, за кратким царствованием Карла V последовал более чем 40-летний период правления его безумного сына – Карла VI (1380–1422). При нем власть перешла в руки знати и отчасти его жены Изабеллы Баварской, а Франция оказалась ввергнутой в кровавую внутреннюю междоусобицу. Феодальные группировки бургиньонов (сторонники герцога Бургундского) и арманьяков (приверженцев графов д’Арманьяк и герцогов Орлеанских) фактически раскололи страну на две части, оспаривая верховную власть.

Главным результатом стало усиление герцогов Бургундии с фактическим превращением их в самостоятельных государей. Бургундцы присоединили к своим землям значительные владения в Северной Франции и Нидерландах и начали проводить откровенно антифранцузскую политику, а в 1420 г. заключили с англичанами союз. Эта угроза оказалась еще страшнее вражеского вторжения, не отменив, впрочем, последнее.

Если до начала XV в. англо-французские боевые действия носили ограниченный характер, то с 1410-х гг. Ланкастеры переходят к активной войне – эта династия лишь недавно заняла престол Англии, и новые правители желали укрепить свою популярность в стране благодаря внешним победам.

Небольшая экспедиция английской королевской армии во Францию в 1415 г. неожиданно даже для самих нападавших завершилась грандиозным разгромом французского рыцарского войска при Азенкуре. Затем бургиньоны захватили Париж, а англичане оккупировали Северную Францию. Итоги этого периода войны подвел мирный договор в Труа 1420 г. В соответствии с его статьями после смерти Карла Безумного, которого бургиньоны захватили в плен, престол переходил к английскому королю Генриху V, женившемуся на дочери Карла. Речь шла о полной потере Францией своего суверенитета.

В 1422 г. оба короля скончались. Наследником английской короны был новорожденный младенец, а французский дофин Карл, лишенный престола по договору, являлся королем лишь номинально, поскольку Реймс, где по незыблемой традиции должен был короноваться французский монарх, находился под контролем противника. Неопределенность длилась до 1428 г., когда англичане осадили последнюю надежду Франции – Орлеан.

Именно в этот исторический момент взошла звезда Жанны д’Арк – по официальной и общепринятой версии, крестьянской девушки, явившейся ко двору дофина в Дижоне и возглавившей сопротивление англичанам и бургундцам. Правда, с самого начала ходили упорные слухи о знатном происхождении Жанны – якобы внебрачной дочери герцога Орлеанского – и, следовательно, тщательно срежиссированной французами инсценировке. В период 1429–1430 гг. Жанна, возглавив французскую армию (в том числе непосредственно руководя войсками), снимает осаду с Орлеана и освобождает Реймс, делая тем самым возможной коронацию дофина. Однако неудачные действия по взятию Парижа через несколько месяцев завершились пленением ее бургундцами под крепостью Компьень. Король не предпринял ничего для выкупа и спасения Жанны, и бургундцы вскоре продали ее англичанам, которые 30 мая 1431 г., после длительного судебного процесса, сожгли девушку в Руане по обвинению в общении с нечистой силой и колдовстве.

Однако перелом в войне Жанна все же вызвала. Не только армия и королевский двор были вдохновлены победами. По сути дела, в стране впервые развернулось подлинно народное сопротивление англичанам. Времена изменились, и Европа вступила в период формирования наций и национальных государств. В XV в. многие чувствовали себя уже не пикардийцами и нормандцами или парижанами и орлеанцами, а просто французами – подданными законного и несомненного монарха. Преданность ему становилась важной силой нового национального самосознания. К тому же большинство территорий Франции (в первую очередь города) осознавали экономические выгоды единого внутреннего государственного рынка – англичане как торговые контрагенты были насущно важны разве что для фламандцев и почти безразличны остальным купцам и ремесленникам королевства.

В последующие два десятилетия французам сопутствовал успех и вся территория Франции (за исключением порта Кале) была освобождена. Бургундский герцог очень быстро понял стратегическую важность момента и порвал с англичанами, вернувшись в подчинение французского короля. Другой крупной знати, способной составить конкуренцию династии Валуа, во Франции, собственно, уже и не было. Опираясь на поддержку населения и воинские формирования нового типа – в частности, отряды «жандармов» (королевских рыцарей, находившихся не на феодальной, а на постоянной службе), Карл VII (1422–1461) сумел вытеснить англичан с континента – вначале из Нормандии, а потом и из Аквитании.

В октябре 1453 г. капитулировал гарнизон города Бордо, каковое событие считается официальным завершением Столетней войны. Она закончилась без формального подписания мирного договора и продлилась 116 лет, из которых боевые действия велись примерно 55 лет. Итогом войны стало возвращение Францией всех континентальных территорий, кроме единственного порта Кале (остававшегося в руках англичан до 1558 г.), то есть территориальную победу одержали французы. Англичане потеряли даже то, что имели до войны. Обе страны были чрезвычайно изнурены ею. Однако сражения велись фактически исключительно на французской территории, которая подверглась невероятному разорению: многие области обезлюдели, и жизнь здесь восстановилась в полном объеме лишь к концу столетия.

Возникновение абсолютных монархий в Западной Европе

Вторая половина XV в. стала временем появления высшей формы средневековой государственности – абсолютной монархии. Наиболее выраженно этот процесс шел во Франции и Англии, а также в странах Пиренейского полуострова. Единые абсолютные монархии сложились и в Северной Европе. В отличие от них земли, исторически входившие в состав Священной Римской империи, напротив, удержали за собой традицию раздробленности, и здесь единых государств не возникло.

Классические формы «собирания земель» имелись во Франции. Этот процесс шел постоянно ускоряющимися темпами уже с начала XII в., однако был искусственно и очень сильно приторможен Столетней войной. Она крайне негативно повлияла на хозяйство страны, экономические связи ее провинций и рост городов, нанесла сильный урон земледелию в северных областях. Сепаратистские настроения в ряде регионов получили мощную поддержку, а авторитет королевской власти, особенно на рубеже XIV–XV вв., резко снизился.

Однако успехи финального периода войны укрепили позиции короля и сплотили население, настроения которого переживали явный патриотический бум. Кроме того, в этот период создавались новые структуры, способствующие укреплению центральной власти, – в особенности постоянная наемная армия. В результате из войны Франция вышла хотя и разоренной, но политически более прочной.

Окончательная ликвидация симптомов феодальной раздробленности произошла в период правления короля Людовика XI (1461–1483). Он укрепил и расширил королевский домен, присоединив к нему Прованс (ранее принадлежавший Священной Римской империи) с крупнейшим портом Марсель, Руссильон и ряд земель, лежащих внутри королевства. Людовик несколько раз блестяще воспользовался угасанием местных феодальных династий и путем династических браков, дипломатической игры или судебных решений добивался включения их владений в состав своего домена, укрепляя тем самым французское государство.

Людовик XI был заметной и чрезвычайно яркой личностью. Совершенно беспринципный в политических делах, часто пользовавшийся прямым подкупом, заказными убийствами, нередко пускавший в ход яд и откровенную дезинформацию, король тем не менее был чрезвычайно набожным человеком, склонным временами впадать в полосы искреннего покаяния и душевных терзаний. Притчей во языцех стала знаменитая шляпа короля, увешанная оловянными образками многочисленных святых, перед которыми он регулярно и весьма истово молился в перерывах между своими «криминальными» политическими действиями. Не слишком симпатизируя большинству представителей высшей знати государства и своим придворным, Людовик окружил себя специфическим кругом лиц весьма низкого происхождения и не менее низких моральных качеств; среди них выделялся брадобрей короля Оливье, заслуживший у окружающих красноречивое прозвище Дьявол. Эти люди обычно являлись советниками монарха и нередко – непосредственными исполнителями его темных замыслов. Сам образ жизни Людовика в его укрепленной и полностью закрытой для внешних посещений резиденции в Плесси-ле-Тур был достаточно замкнутым и скрытным. Исключительную роль в годы его правления играли многочисленные наемные войска, обычно укомплектованные иностранцами, а также знаменитая личная гвардия из шотландцев, формировавшая отряд телохранителей короля.

Однако подобное поведение Людовика имело перед собой всегда предельно четко выраженную цель – подавление сепаратизма в государстве любыми средствами. Сколь бы ни был порой зловещ образ «Всемирного паука», как называли правителя злые языки, он работал на эту главную задачу и, следует признать, свою историческую миссию выполнил блестяще.

Начало правления Людовика было весьма тяжелым для королевской власти. В послевоенной Франции было немало феодалов, скептически относившихся к центральному правительству, однако среди них выделялся герцог Бургундии Карл Смелый (более адекватный перевод французского слова Temeraire – скорее «Безрассудный», чем «Смелый»). В известном смысле это было столкновение не просто двух типов правителей, но двух эпох. Скрытный, отнюдь не воинственный, всегда предпочитавший денежный, судебный или политический путь решения проблем, Людовик был полной противоположностью Карла, который вполне мог претендовать на лавры последнего рыцаря средневековья; герцог-воин любил турниры, битвы и терпеть не мог политических игр и закулисной борьбы. Однако исход их противостояния исторически был вполне предрешен: за бургундским герцогом стояло уходящее прошлое, за французским монархом – неумолимо наступавшее новое время.

Карл сколотил мощную коалицию из крупных феодалов и принцев крови (Лигу общественного блага), стремившуюся ограничить власть короля. В первые годы правления Людовика Лига попортила ему немало крови. Именно в борьбе с этой группировкой и сложились окончательно тот тип правления и характер короля, который стал так широко известен. Путем интриг и заключения альтернативных союзов, исключительно искусно эксплуатируя недовольство членов Лиги своим вполне деспотическим лидером, Людовик нейтрализовал большинство проблем, ею созданных.

Бургундия, одно из крупнейших феодальных владений во Франции, не являлась единственной собственностью Карла – ему также принадлежали и Нидерланды. В условиях средневековья для адекватного контроля за территориями был жизненно необходим прямой географический контакт между ними. Поэтому Карл стремился объединить свои графства и герцогства в одно неразрывное целое – естественно, за счет земель, подконтрольных королю. В свою очередь, Людовик не только старался этому помешать, но и всеми силами пытался ограничить власть Карла на его собственных территориях. Историческая обида, вызванная тем, что предки бургундского герцога откровенно сотрудничали с англичанами во время Столетней войны, подогревала конфликт с непокорным вассалом.

Людовик широко опирался на силы и финансы нидерландских городов, оказывая им всяческую поддержку и подчеркивая значимость бюргерской верхушки. Контакты с городами оказались важным аргументом: их деньги и пехотные подразделения неоднократно добывали королю победу. Кроме того, Людовик активно поддерживал герцога Лотарингского и швейцарцев (швейцарская пехота именно с этих пор стала важной составной частью вооруженных сил Франции) против великодержавных планов Карла. В конце концов, после длительной и неудачной для него кампании, в битве при Нанси (1477) против швейцарцев и лотарингских войск, Карл Смелый погиб. Его израненное и обезображенное тело было обнаружено лишь спустя несколько дней на берегу замерзшей реки, после чего перевезено для погребения в церковь Богоматери города Брюгге, остававшегося надежной опорой и союзником Карла в течение всей его жизни.

Большая часть герцогства Бургундского отошла Людовику, однако Франш-Конте и значительная часть Нидерландов достались дочери и наследнице Карла – Марии Бургундской, сразу же вышедшей замуж за наследника престола Священной Римской империи Максимилиана. Хотя через несколько лет после неудачного падения с лошади на охоте Мария умерла, ее приданое – едва ли не самые богатые земли Европы – оказалось в руках династии Габсбургов, породив в дальнейшем одну из наиболее драматичных политических интриг раннего нового времени.

Выбывание из игры самого последовательного и харизматичного противника короля символизировало финал феодальной вольницы во Франции. К концу царствования Людовика все французские территории оказались объединенными в рамках его домена – кроме порта Кале с округой (который англичане удерживали по договору еще полвека) и герцогства Бретань (поглощенного в 1491 г.). Объединение страны, в сущности, завершилось.

Деятельность Людовика во многом удивительна еще и потому, что он действительно нередко опережал свое время. В частности, основную ставку в экономической области король сделал не на экстенсивную добычу денег от эксплуатации крестьянства, а на развитие городов, торговли и ремесленного производства. Он откровенно поощрял торгово-промышленную деятельность и в этом вопросе часто был намного активнее самих бюргеров. Так, например, монарх настоятельно рекомендовал лионским текстильщикам заняться производством шелковых тканей; когда те стали сопротивляться, король намекнул, что лишит город всех торговых привилегий.

У Людовика были обширные планы: в частности, он хотел создать мощную компанию французских купцов для торговли с восточными странами, носился с идеей масштабной выставки сделанных в его стране товаров в Англии, рассчитывая занять место на этом рынке. Вообще, именно Людовик XI был первым французским королем, сделавшим упор на положительный баланс во внешней торговле государства, которое стало теперь его собственным владением. Вывоз товаров и приток звонкой монеты стали основой экономической политики французских монархов на долгое время. Растущее благосостояние городской верхушки служило впоследствии важнейшим источником пополнения государственной казны.

Именно при Людовике окончательно и бесповоротно складывается единое политическое, экономическое и культурное пространство Франции, увенчанное надстройкой в виде системы абсолютной монархии. При его преемниках она приняла свои классические формы. Ее основой были рост политического влияния короля и катастрофическое падение роли феодалов как субъектов властных полномочий. Королевская власть стала сильна, как никогда ранее: ни в один из периодов средневековья монархи не располагали таким объемом полномочий, распространяющихся на столь большой территории. В стране не остается уголков, куда не заглядывает око центральной власти. Главный принцип абсолютизма – что угодно королю, то обретает силу закона. Законодательная инициатива, принятие законов и проведение их в жизнь становятся прерогативой монарха.

Центральная власть избавляется от стремящихся к независимости герцогов и графов, устанавливает сквозную систему административного и судебного подчинения во всей стране. Роль представительных органов при этом весьма своеобразна. С одной стороны, они продолжают функционировать: Людовик в самом начале своего правления созвал Генеральные штаты (1468). С другой стороны, собираются чрезвычайно редко и по особым случаям (следующие были созваны лишь в 1484 г., а потом последовал 75-летний перерыв). При общем росте значения третьего сословия для жизни страны король сам определяет формы и объемы налогообложения. Представительные органы рассматривались им лишь как символ поддержки своего авторитета со стороны народа, тогда как недовольство этого же народа настойчиво пресекалось.

В корне меняется и форма отношений короля и аристократии. В конце XV – начале XVI столетия высшая знать государства постепенно превращается в придворную прослойку, живущую преимущественно рядом с монархом в столице и слабо связанную со своими владениями; стремление к автономии в ее среде уже выражено весьма слабо. Феодальная иерархия, в сущности, занимает нишу высшего государственного чиновничества, так как представители этой системы теперь связывают свое благополучие не с ростом самостоятельности, а с общим укреплением и обогащением государства. Этот процесс затрагивает не только высшие слои феодалов: все более ощутим отток мелкого рыцарства из сельской местности в столицу для службы в королевской армии, для занятия должностей и т. д. Система «столица – провинция» приобретает черты нового времени – с акцентированным ударением на первый элемент.

Неотъемлемой чертой эпохи стала этническая консолидация Франции. Взамен двух исторических регионов – Севера и Юга, делившихся на множество субрегионов и провинций, жители которых обладали явно выраженной культурной, языковой и ментальной идентичностью, во второй половине XV столетия складывается единый французский народ. Он представляет собой общность со вполне отчетливой самоидентификацией, единым литературным языком (хотя провансальский выговор, например, как отдельный диалект сохранится до наших дней), единым внутренним экономическим, правовым и административным пространством. Политическое единство страны дополняется единством культурным.

Таким образом, абсолютная монархия является высшей формой развития государственной системы эпохи средневековья. Одновременно она выступает как отрицание политических принципов классического феодализма, основанных на перераспределении власти по иерархической структуре сверху вниз. В силу этого абсолютная монархия выступает как финальная форма феодальной государственности и в то же время переходная форма к государственности нового времени.

Процесс сложения абсолютизма в Англии имел свои отличительные особенности. Она гораздо меньше пострадала от Столетней войны: на ее территории не велись боевые действия, страна не подвергалась разорению иноземными армиями. Однако малая численность населения и напряжение сил в течение столетия в процессе борьбы с серьезнейшим противником не прошли бесследно – экономика Англии была серьезно подорвана, казна регулярно опустошалась королями-завоевателями. Уход множества людей из разных сословий на войну, а затем и их возвращение нередко порождали социальные проблемы – несравнимые с французскими, но вполне серьезные. Сильный урон стране нанесла эпидемия чумы – печально знаменитой «черной смерти», – разгоревшаяся после 1348 г. Погибло от трети до двух третей населения; особенно пострадали города. Периоды военных неудач (1370–1380 гг., финал войны) также провоцировали внутренние неурядицы политического и социального свойства. Следствием всех этих проблем стали народные волнения второй половины XIV и начала XV в. (особенно восстание Уота Тайлера 1381 г. и Джека Кэда), а также обострение противоречий между группировками знати к концу Столетней войны.

В то же время в XV в. происходят заметные перемены в экономической жизни страны: растет промышленность, прогрессирует традиционное производство шерсти, Англия массово вывозит сукно на континент, выделка тканей капитализируется. Именно в этой отрасли все более заметны перемены организационного и сущностного плана, являющиеся зародышем тенденции, которая превратит страну в ведущую буржуазную державу нового времени. Морская торговля начинает играть все более важную роль в экономике. До положения «владычицы морей» Англии еще очень далеко, но уже в XV столетии в сознании многих англичан ясно обозначается мысль, что могущество их королевства сосредоточено в господстве на морях. Начиная с 1389 г. ряд законодательных актов предписывает английским купцам для перевозки товаров пользоваться только английскими кораблями. Интересы купечества все в большей степени определяют и внешнюю политику Англии.

Социальная структура феодального общества в Англии постепенно размывается. Граница между благородным сословием и зажиточным крестьянством не исчезает, однако формируется мощная прослойка «нового дворянства»: так называемые джентри, позднее эсквайры, или сквайры (буквально – «оруженосцы»). В ней оказывается много людей, имеющих право на рыцарское звание, но не получающих его по каким-либо причинам, в том числе по собственному нежеланию: их не привлекает обязательная в этом случае военная служба и они предпочитают жизнь сельских помещиков военной карьере. Эта прослойка быстро растет количественно и играет все большую роль в жизни страны.

В то же время выделяется слой могущественной знати, все более отчетливо создающей группировки – своего рода коалиции и кланы, что несет угрозу внутренней стабильности государства. Нередко они становятся прямой угрозой королевской власти, особенно на местах, в графствах, оттесняя шерифов от реального управления.

Существенно раньше, чем во Франции, завершается в Англии процесс национальной консолидации. В отличие от французов англичане преодолевали иную проблему: языковая и культурная трещина делила страну в основном социально, будучи следствием появления в XI в. франкоязычной и «франкообразной» культуры верхушки общества, существовавшей параллельно с традиционной англосаксонской культурой основной массы населения. Хотя в целом этот раскол был преодолен уже в XIII столетии, окончательное сложение единой английской национальной культуры и единого литературного языка произойдет лишь в XV в.

Завершение Столетней войны переросло для англичан в тяжелый кризис, вылившийся в кровавую междоусобицу. Борьба феодальных клик в конце XIV в. приобретает все более напряженный характер, усиливаясь в годы военных неудач. После внезапной смерти Генриха V (1413–1422) ему наследовал восьмимесячный сын Генрих VI (1422–1461), коронованный также и французской короной по договору в Труа. К сожалению для англичан, повзрослевший король страдал явными душевными расстройствами, находился под влиянием жены-француженки Маргариты Анжуйской и был не слишком пригоден к самостоятельному управлению страной. Потеря всех территорий во Франции и фактический проигрыш войны, сопровождавшиеся феодальной анархией, вылились во всеобщее недовольство династией Ланкастеров, исходившее из всех слоев общества, и стремление к сильной справедливой власти. Многие в Англии связывали эти надежды с династией Йорков (как и Ланкастеры – династической ветвью Плантагенетов). Главным претендентом был ее лидер, герцог Ричард Йоркский, главнокомандующий в сражениях с французами. Его отзыв из армии вследствие интриг рассматривали как причину поражения в войне. В 1454 г. Ричард был объявлен регентом при заболевшем короле Генрихе, верховным констеблем Англии и наследником монарха, но после его выздоровления смещен и выдворен из королевского совета. В результате Йорки стали лидерами массовой оппозиции, а конфликт перерос в открытую фазу. В 1455 г. стороны начали боевые действия.

Поскольку эмблемой, так называемым «немым девизом» (а не гербом, как часто полагают) Йорков была белая роза, один из символов Девы Марии, Ланкастеры избрали в противовес своим знаком алую розу. В отличие от герба такой «немой девиз» (badge) – в соответствии с геральдическим этикетом – мог свободно использоваться не только лично владельцем, но и всеми его воинами и вообще сторонниками, становясь массовым опознавательным знаком противоборствующих партий. Поэтому впоследствии на страницах исторических трудов этот 30-летний конфликт получил название Войны Алой и Белой розы.

Через пять лет герцог Ричард Йоркский предъявил права на английский престол, но уже в декабре 1460 г. погиб в сражении при Уэйкфилде. Несмотря на то что в рядах противников были люди самого разного происхождения, можно в целом сказать, что регионально оплотом Ланкастеров был север страны, а Йорков – более экономически развитый юг. Городское купечество и рыцарство были в основном сторонниками Йорков, в то время как Ланкастеры объединили вокруг себя крупнейших магнатов государства – те самые группировки, которые боялись утратить власть, присвоенную в предшествующие десятилетия. Однако и на той и на другой стороне была масса людей, не имевших определенных династических предпочтений и сражавшихся за собственные интересы. Они обычно неоднократно меняли сторону, на которой выступали, что обеспечило войне затяжной и изнурительный характер.

Сын Ричарда Эдуард проявил себя как талантливый руководитель и полководец и в 1461 г. занял Лондон, где и короновался под именем Эдуарда IV (1461–1483). Престол перешел к Йоркам, начались преследования ланкастерцев и массовые репрессии. Однако Эдуард стремился проводить самостоятельную политику и не особо считался со своими соратниками, надеявшимися заместить ланкастерцев при дворе. Возглавивший теперь уже ланкастерскую оппозицию граф Варвик (Уорик), получивший прозвище «делатель королей», отстранил Эдуарда и вновь возвел на престол свергнутого и сидевшего в крепости Тауэр Генриха VI. Эдуард бежал во Францию, но вскоре вернулся к власти. Варвик погиб в сражении, а Генрих VI был убит.

В войне наступило затишье, вызванное истощением сил сторон. В течение почти двух десятилетий Англия залечивала раны и налаживала экономику. Эдуард IV активно вмешивался в финансовую жизнь страны, сделав одной из главных своих задач материальную независимость короны. В частности, сам король активно занимался морской торговлей и получал от этого немалый доход (не случайно за англичанами прочно закрепилась репутация «нации лавочников»). Эдуард даже демонстративно напал на Францию в 1475 г., вероятно рассчитывая именно на поживу (он неплохо знал методы действий французского монарха): война не состоялась, так как Людовик XI откупился от английского коллеги и даже впоследствии выплачивал ему пенсию, так что главная цель была достигнута.

Царствование короля-купца было достаточно долгим по средневековым меркам. После смерти Эдуарда престол занял его 12-летний сын Эдуард V, однако ставший регентом его дядя, герцог Ричард Глостерский, отстранил племянника от власти и заключил вместе с его юным братом в Тауэр, где дети вскоре были убиты. Ричард занял трон под именем Ричарда III. Блестящий полководец, талантливый лидер и просто яркий человек, он был весьма жесток, в силу чего оттолкнул от себя многих потенциальных сторонников. Династическая коллизия спровоцировала новый виток войны. Во главе оппозиции поставили Генриха Тюдора, графа Ричмонда, дальнего наследника дома Ланкастеров. К ней примкнули и многие йоркисты. В битве при Босуорте 22 августа 1485 г. войска Ричарда были разбиты, а сам король погиб. Генрих VII Тюдор стал королем Англии и, женившись на дочери Эдуарда IV, основал новую династию Тюдоров, занимавшую британский трон до начала XVII в. Генрих символически объединил знаки противников, сделав эмблемой Тюдоров комбинированную бело-красную геральдическую розу.

Война завершилась. В ней нашли свой конец наиболее яркие представители всех слоев английской знати, а трон в конечном счете, как обычно, достался третьей стороне. Однако стабильный экономический рост и социальные сдвиги становящегося все более и более буржуазным по своему типу общества заложили основы новой эпохи английской истории. Управленческие же структуры, «переболев» раздорами, смутами и борьбой за власть, укрепились. Именно при Тюдорах Англия вступает в период абсолютизма, в общих чертах напоминающего французский, но с поправкой на специфику английской социальной системы.

Очерк истории Западной церкви

Христианская религия в своем католическом варианте на протяжении всего периода средневековья оказывала определяющее воздействие на общественную, политическую и частную жизнь всех регионов Западной Европы. Причиной этого, во-первых, являлось то, что в традиционных обществах в принципе роль религии в духовной жизни является доминантной. Во-вторых, в поздней империи христианство выступало в качестве господствующей идеологии, а Европа в конце существования Рима была в значительной степени уже крещена – по крайней мере, на подконтрольных имперской власти территориях это вероучение имело весьма прочные позиции.

Христианская церковь не только имела в своем арсенале сложившуюся и вполне каноничную идеологию, которая к V в., после ряда вселенских соборов, приобрела законченные очертания. Еще более важным фактором было наличие у христианства достаточно мощного, иерархичного и управляемого аппарата, обеспечивавшего – в отличие от государственных и военных институтов – жизнеспособность и функциональность церковной системы. Не будет преувеличением сказать, что, когда рухнули государственные структуры империи, церковный аппарат остался единственной более или менее общеевропейской управленческой системой, которая уцелела в хаосе варварских завоеваний. Естественным образом это обстоятельство обеспечило христианской церкви наиболее выгодные стартовые позиции на заре средневековья.

Кроме того, неспокойная атмосфера Темных веков, наполненных войнами, смутами и насилием, однозначно выдвигала на передний план роль христианской церкви как утешителя и гаранта в море нестабильности. Идея же всеобщего равенства перед лицом Господа до некоторой степени демпфировала чрезвычайно травматичную для массового сознания германских народов перестройку социальных отношений, стремительно терявших прежнюю эгалитарность. Средневековье сделало христианскую идеологию неотъемлемой частью системы феодализма; более того, повсюду – и на Западе, и в Византии, и в Восточной Европе – церковная организация выступала всегда как важнейшая составная часть административного и государственного аппарата.

Уже к моменту заката Рима христианство существенно отличалось от своих ранних форм: решающий вклад в его трансформацию внесли идейные контакты с позднеантичной философией (в особенности с неоплатонизмом и стоицизмом) и превращение христианства в официальную государственную религию. Решения Никейского (325) и Константинопольского (381) соборов, а также богословские идеи Августина (354–430) в основном сформировали официальную церковную догматику. Концепция Августина о земном противостоянии «Государства (Града) Божьего» (Civitas Dei) «Государству дьявола» явилась лейтмотивом всего средневекового христианства и обусловила его активную миссионерскую деятельность, а также неустанную борьбу с еретическими движениями, рассматривавшимися церковью как явное порождение дьявольских сил.

Как только христианство вышло из относительно привычной уже для него позднеантичной среды, оно оказалось перед проблемой понимания и усвоения его религиозно-нравственных принципов язычниками – прежде всего германцами и в меньшей степени западными кельтами. Набор традиционных ценностей варваров с их родовой идеологией и культом войны был, мягко говоря, малосовместим с евангельскими заповедями. Результатом длительного и болезненного симбиоза иудеохристианской и североевропейской этических систем явились два обстоятельства. Во-первых, само средневековое христианство серьезно эволюционировало в идейном плане: для него стали возможны феномены, немыслимые для ранних христиан, – чего стоит хотя бы появление на свет целого букета духовно-рыцарских орденов, члены которых регулярно сочетали монашеское воздержание с прямым насилием и убийствами на поле брани. В сущности, ключевая для средневековья идеология рыцарства являлась плодом симбиоза евангельских и эддических норм. Во-вторых, в эпоху средневековья традиционные мифологии германцев, славян и кельтов, оттесненные в маргинальные слои народной идеологии, дали блестящие всходы в виде богатейшей европейской сказочной традиции, густо населенной гномами, эльфами, троллями и феями. Христианство и язычество органично поделили между собой ниву народной культуры средневековья, и откровенное насилие со стороны первого компенсировалось невероятной жизнеспособностью и пластичностью второго.

Христианская церковь, выйдя в начале IV столетия из подполья, очень быстро начала трансформироваться в мощную, структурированную и отличающуюся высокой дисциплиной организацию. Основой церкви являлись пресвитеры – приходские священники, возглавлявшие низовую ячейку церкви, приход. Группа приходов одного региона подчинялась епископу. Роль поста епископа, в особенности в раннем средневековье, была очень высока, и, пока папство не вступило в полосу подъема, епископы в значительной степени определяли идеологию и политику церкви на местах. Вплоть до епископского уровня церковная иерархия была идентична на всем постимперском пространстве, однако на более высоких уровнях восточная и западная традиции формировались различно.

На Западе несколько епископств объединялись под властью архиепископа, а следующим и последним уровнем этой иерархии был пост римского папы. Восточная церковь – более многочисленная и сложноорганизованная – объединяла епископства в митрополии, а митрополии – в несколько патриархатов: Константинопольский, Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский. Таким образом, задолго до окончательного раскола в XI в. православная и католическая церкви имели различное внутреннее устройство.

Важнейшим регулятивным органом церковной жизни были периодически созывавшиеся соборы: вселенские (представлявшие всю церковь и до IX в. проходившие в Константинополе) и поместные, на которые съезжались представители нескольких епископств. Большинство догматических и концептуальных решений, созидавших церковную традицию, выходило в жизнь именно с соборов.

В отличие от Восточной церкви, изначально находившейся под прочным контролем имперского государства, ее западная «сестра» просто не сталкивалась в своем регионе хоть с какой-то политической силой, способной установить над ней верховенство. Напротив, среди маломощных варварских королевств, постоянно враждующих между собой, именно церковь объективно выступала как наиболее организованная, сплоченная и многочисленная организация, тем более что большинство ее иерархов в первые века средневековья вели вполне светский образ жизни, а внешне и поведенчески мало отличались от обычной знати. Именно в этом следует усматривать причину неординарной и самостоятельной позиции католицизма в средневековой Европе, его постоянных претензий на верховенство над светскими правителями. Главную роль в этом сыграла позиция римских пап, с самого начала стремившихся к упрочению своей духовной и светской власти.

Уникальность поста папы была типично западным проявлением церковной жизни, непонятным и неприемлемым на Востоке. Традиционно считается, что резкий рост авторитета понтифика был связан с христианским представлением, согласно которому именно римскому первосвященнику надлежит быть преемником апостола Петра, бывшего наместником Христа в Риме и, следовательно, в западных землях в целом. Не менее традиционно убеждение, что дипломатические переговоры папы Льва I с Аттилой, якобы вынудившие последнего покинуть Италию и спасшие западный мир, продемонстрировали, в чьих руках в действительности находится реальная власть. Во всяком случае, сами папы однозначно и многократно подчеркивали значимость этого события.

Рост влияния пап был обусловлен, однако, целым комплексом причин как объективного (общее положение дел в Европе) так и субъективного (личная деятельность конкретных понтификов и государей) свойства. «Вакуум власти» на континенте и усиление экономической и политической самостоятельности папства позволил уже Григорию I (590–604) активно оспорить право константинопольского патриарха на титул вселенского владыки – оспорить, разумеется, в свою пользу. Явно определившийся уже в эпоху Хлодвига союз франкских королей с епископами и папами при первых Каролингах приобрел классические черты. Государство франков и папа нашли друг друга и на некоторое время вступили в чрезвычайно плодотворный для обеих сторон симбиоз.

Особое место церкви в средневековом обществе определялось, далее, ее ведущей и исключительной ролью в сфере культурной традиции. Она выступала, особенно в раннем средневековье, как единственный хранитель и ретранслятор не только канонической, но и античной и общекультурной традиции, как единственный источник образования и едва ли не как монополист большинства форм искусства. То немногое, что уцелело из наследия греко-римской духовности, уцелело преимущественно в церковном кругу. Обучение грамоте и всем гуманитарным наукам сосредоточивалось почти исключительно в церковных школах и в монастырях; последние, в свою очередь, были одновременно единственными библиотеками раннего средневековья и единственным источником тиражирования книг – их переписывали именно в монастырских скрипториях. В сущности, грамотные и образованные люди в течение длительного времени требовались только в церковной практике, и лишь спорадически их привлекали к решению светских задач, требовавших специальных знаний. Практика светского образования и подготовки кадров для внецерковных нужд стала складываться на волне соответствующей потребности только к XII ст. Следует заметить, что, несмотря на резкую и далеко не всегда плодотворную сакрализацию процессов обучения и познания в целом, именно участие церкви не позволило Европе утратить последние крупицы античной образованности и впасть в период Темных веков в окончательное одичание. Впрочем, трудно сказать, насколько своеобразным мог бы быть путь Европы в условиях саморазвития германской языческой традиции, не испытавшей христианского воздействия.

Особенностью средневекового христианства был бурный прогресс монашеского движения. Зародившись в Африке и на Востоке в IV в., оно в века неустойчивости явилось одной из форм спасения людей от тягостей мирской жизни и в то же время очень эффективной формой самоорганизации внутри церкви. Как самодостаточные общины, монастыри обзаводились собственными земельными и иными владениями и становились все более заметной силой. В условиях катастрофического упадка городов их социальные и экономические функции нередко берут на себя именно монастыри, становящиеся хозяйственными центрами округи и обрастающие соответствующей инфраструктурой.

Особую роль в укреплении влияния церкви сыграли возникавшие монашеские ордена. Первый из них был создан в 529 г. Бенедиктом Нурсийским на базе монастыря Монте-Кассино – он получил название Бенедиктинского ордена. По его образцу и уставу возникало и существовало большинство монастырей раннего средневековья.

Важнейшей опорой церкви была бурно прогрессировавшая система церковного землевладения, в которую постоянно вливались все новые угодья. Рост территорий, принадлежавших монастырям и епископам, а в перспективе и непосредственно папе, создавал надежную основу финансового и материального благополучия церкви. Так, при Карле Великом в имперских землях (то есть, в сущности, во всей Западной Европе) была официально узаконена церковная десятина (decima). Уже к концу раннего средневековья церковь являлась финансово наиболее состоятельным субъектом Европы. Кризисы и потрясения, как правило, заметно укрепляли ее положение: пик притока земель через дарения и завещания, например, пришелся на ожидание конца света в 1000 г. и на период начала крестоносного движения в конце XI – начале XII в.

Кроме того, в чрезвычайно идеологизированном обществе средневековья церковь обладала мощнейшими рычагами идейного воздействия на человека – нередко более эффективными, чем материальные стимулы. К ним относились, например, предание анафеме (проклятию), отлучение от церкви человека или группы людей, провозглашение интердикта над целыми областями и странами (запрет любых форм культовой практики, как это, например, случалось в Англии начала XIII в.). Подобные меры ставили провинившихся людей или целые регионы в невыносимые условия, парализуя всю жизнь средневекового общества и делая невозможным отправление всего цикла обрядов, от крещения до отпевания; это нередко оказывало более эффективное воздействие, чем открытая война.

При кажущемся единстве основ между Западной и Восточной церковью существовали как догматические, так и сугубо прагматические разногласия, вылившиеся в конечном счете в неприкрытый дележ сфер влияния. Катализированные движением иконоборцев на Востоке, они достигли особого накала в середине IX в., при папе Николае I, а через два столетия, в 1054 г., католическая церковь окончательно отпала от православной. Христианский мир официально раскололся.

Эти два столетия сопровождались явной деградацией папства и подрывом духовного авторитета церкви на Западе. Главной причиной была воцарившаяся в Европе феодальная анархия, которая лишила папство как значительной части финансовых перечислений, так и покровительства каролингских монархов, у которых не было желания, а главное, возможности выступать гарантами папской власти. Имела место и тенденция децентрализации церкви.

Кризис помогло преодолеть вызревшее в монастырской среде клюнийское движение, оздоровившее церковь и окончательно отделившее ее от мирской жизни – с сохранением и усилением, однако же, претензий на руководство этой мирской жизнью. Эти перемены в основном произошли во время понтификата Григория VII (1073–1085) и его преемников. Только теперь обрели законодательную силу те нормативы, которые кажутся ныне само собой разумеющимися: неучастие священнослужителей в войнах, охотах, ношение ими специфического одеяния, целибат и т. д. Еще капитулярии Карла Великого пытались узаконить эти нормы, да и сама церковь вела борьбу с обмирщением своих членов – сколь долгую, столь же и малорезультативную. И лишь к высокому средневековью восторжествовала традиция строгой церковной жизни. Именно укрепление авторитета церкви и папы позволило им сыграть ключевую роль в крестоносном движении.

В политической сфере папство оказалось в весьма двойственном положении. Набиравший силу процесс консолидации европейских государств шел вразрез со склонностью Святого престола к притязаниям на всеевропейскую власть. Вместе с тем он во всех отношениях способствовал росту влияния церкви в возрождавшихся королевствах и явно шел на пользу её финансам. Поэтому общая политическая линия папства в XII–XIII вв. была весьма извилистой и непостоянной.

По единодушному мнению специалистов, наивысшей точкой торжества папства была первая половина XIII в., и в особенности – время понтификата Иннокентия III (1198–1216), наиболее рьяно отстаивавшего идею верховенства духовной власти над светской. Именно Иннокентий III придал папству авторитет высшей судебной инстанции в католическом мире. С ним же связана и организация Четвертого крестового похода, что явственно обозначило претензии понтифика на распространение своей гегемонии и на православный мир. Эта тенденция в XIII в. будет особенно отчетливой и навязчивой.

Важной частью жизни церкви этого времени стала организация новых монашеских и духовно-рыцарских орденов, а также усиление борьбы с активизировавшимися еретическими движениями. Являясь массовой рефлексией на усиление влияния официальной церкви, еретические учения при всем своем многообразии обычно сходились в критике стремления церковных иерархов к власти, порицали не соответствующий провозглашаемым нормам стиль жизни значительной части духовенства, «двойные стандарты» католицизма по отношению к клиру и мирянам, требовали вернуться к первоначальной, «апостольской» традиции христианской жизни.

Ожесточенная борьба с ересями нередко принимала форму внутриевропейских крестовых походов (против альбигойцев (с 1209 г.), апостоликов (1306–1307), гуситов (1420–1431)). На рубеже XII и XIII вв. папы заодно санкционировали и серию крестовых походов в Прибалтике: против язычников финнов и балтов, а также против православных русских княжеств.

Мягким и конструктивным ответом на критику еретиков была ассимиляция и легализация церковью ряда еретических течений с превращением их в нищенствующие монашеские ордена. Среди них наибольшей популярностью пользовались францисканцы и доминиканцы.

Франциск Ассизский (1182–1226), происходивший из богатой семьи торговца сукном, начал проповедь бедности и покаяния, оставив все свое имущество, покинув родных и отправившись странствовать по Северной Италии. Его все более многочисленные сторонники-минориты («меньшие братья») соревновались в простоте жизни, самоуничижении и смирении перед Господом. Учение приобрело большую популярность и в 1209 г. было легализовано Иннокентием III, быстро превратившись в мощнейший монашеский орден. К 1264 г. существовало 1100 францисканских монастырей в большинстве стран Европы. Минориты создали и братство терциариев – монахов, остающихся жить в миру.

Если францисканцы, по крайней мере вначале, скептически относились к богословской учености, не видя в ней пути к святости, другой орден – Доминиканский – сделал ставку именно на нее. Его основатель, испанский рыцарь Доминик Гусман, рассматривал свое детище как братство нищенствующих проповедников, способных грамотно и убедительно отстаивать истинную веру. В 1216 г. орден также был легализован папой и занял видное место в церковной жизни. Именно доминиканцы развернули масштабную миссионерскую деятельность за пределами Западной Европы: уже в XIII в. их монастыри возникают на Руси, орденская братия появляется в Китае, Японии и других странах Востока. Из среды доминиканцев вышло много богословов, нередко преподававших в крупнейших университетах средневековой Европы. Монахи этого ордена часто становились инквизиторами.

Инквизиция (от лат. inquisitio – «расследование») возникает в конце XII в. – вначале как судебный орган при епископатах для борьбы с ересями. В дальнейшем она становится самостоятельной организацией, непосредственно подконтрольной папе, и приобретает все большее значение. Полномочия инквизиции выходили далеко за рамки противостояния еретикам – фактически она отслеживала и карала самый широкий спектр воззрений, которые в целом можно охарактеризовать как вольнодумство. Наиболее распространенной карой было сожжение на костре после театрализованной процедуры публичного покаяния (аутодафе) – чаще всего уже после удушения (в этом случае формально наказуемый погибал без пролития крови, что было принципиально важно по средневековым меркам). Впрочем, демонизировать инквизицию не стоит: церковный суд сам не приводил в действие своих приговоров – это всегда выполняли светские власти. К тому же столь живописные картины пылающих по всей Европе костров, присутствующие в обывательском сознании, мягко говоря, имеют слабое отношение к эпохе средневековья. Основная масса процессов над ведьмами, например, пришлась на земли Священной Римской империи и на новое время – XVI и XVII вв. (так, в Нидерландах в середине XVI в. сожгли не менее 50 000 женщин); деятельность знаменитой испанской инквизиции развернулась в основном уже после Реконкисты. Так что зловещий образ инквизитора – достояние скорее «просвещенного» Ренессанса, чем «мрачного» средневековья.

На II Лионском соборе (1274) была установлена существующая до сего дня процедура избрания папы. Конклав (от лат. cum clave – «под ключом»), совет из высших иерархов – кардиналов, должен был избрать понтифика в течение трех дней, заседая взаперти в специальном помещении. В дальнейшем, если этого не происходило, им урезали рацион питания, через пять дней переводили на хлеб и воду и на весь срок конклава лишали доходов от их церквей.

При Бонифации VIII (1294–1303) в 1300 г. были впервые выпущены индульгенции – грамоты об отпущении грехов. С точки зрения католического догмата о «преизбыточествующей благодати» ничего предосудительного в них не было, но распространившаяся впоследствии продажа индульгенций за деньги, ставшая важной статьей доходов папского двора, вызвала резкое неприятие в обществе и стала одним из поводов для Реформации.

Квинтэссенцией идеологии папства служит положение одного из документов Бонифация VIII: «Подчинение всякой твари человеческой римскому первосвященнику является обязательным условием Спасения»[6].

Однако в это же время безраздельное господство католицизма и папской власти стало подходить к концу. В 1309 г. под давлением французского короля Святой престол покидает Рим и до 1378 г. пребывает в Авиньоне, на юге Франции (так называемое Авиньонское пленение пап), находясь, по сути дела, в прямой зависимости от французской монархии и в основном обслуживая ее политические интересы. Но и по возвращении резиденции в Рим проблемы не исчезают: в этот период, именуемый Великой схизмой, в течение примерно 70 лет, до Лозаннского собора 1449 г., папский престол оспаривают по нескольку претендентов сразу. В результате к началу XV в. папство пребывает в откровенном упадке: его роль как политической, да и духовной силы резко снижается, причиной чего служит рост национального самосознания в европейских странах и стремительная трансформация средневековой феодальной Европы в конгломерат мощных самостоятельных государств. Папству в этой структуре не остается места. Самым же главным было то, что имидж папского престола ни в какой степени не способствовал росту авторитета католической церкви, а ее финансовая политика вызывала все большее раздражение, особенно в имперских немецкоязычных землях. Уже с начала XV столетия можно говорить о явных предпосылках Реформации, начавшейся столетием позже.

Развитие военного искусства в эпоху позднего феодализма

Расцвет эпохи феодализма стал одновременно золотым веком рыцарства и специфического рыцарского способа ведения боевых действий. Тяжелая кавалерия в XII–XIII вв. безраздельно господствует на полях сражений. Одновременно существенно сокращаются размеры армий – даже в крупных битвах количество участников обычно исчисляется сотнями, редко доходя до нескольких тысяч. Вспомогательные отряды из пехотинцев и легковооруженных конников достаточно многочисленны, но исход конкретных сражений и войн в целом зависит почти исключительно от рыцарей.

Вооружение всадника претерпевает некоторые изменения. Основой комплекса наступательного вооружения остается тяжелое кавалерийское копье. Оно постепенно усложняется конструктивно и увеличивается в размерах: появляется защита для руки, прикрывающая и часть тела всадника, а древко утяжеляется и удлиняется. Таранный удар таким копьем приводит к тяжелейшим последствиям для атакуемого. Этому способствует исключительно прочная посадка в усовершенствованном седле: «выковырнуть» из него рыцаря становится все сложнее.

Каролингский меч, не меняясь концептуально и конструктивно, несколько увеличивается в размерах, конец клинка все чаще делают заостренным. К XIII в. каролингский меч плавно трансформируется в классический рыцарский меч, так называемый романский или капетингский, – примерно тех же габаритов, но с заметно сужающимся клинком, снабженным ярко выраженным острием. Этот меч имеет развитую гарду и мощное навершие (яблоко), явственно демонстрирующие возросшую роль фехтования на мечах со все более редким использованием щита. В том же XIII в. появляются его «полуторные» варианты – либо с несколько удлиненной рукоятью, за которую иногда брались и двумя руками, либо с длинной рукоятью для полноценного двуручного хвата. Щит постепенно уменьшается в размерах, применяясь к требованиям времени: функции защиты тела все более выполняет доспех.

В активном употреблении находятся многочисленные образцы ударного вооружения: кистени, булавы и т. д. Они были популярны в эпоху раннего средневековья, но со временем распространились и в рыцарской среде. Этому особенно способствовал расцвет духовно-рыцарских орденов – поражение врага без пролития крови до некоторой степени смягчало остроту противоречия с евангельскими заповедями, в каковое противоречие неизбежно входил каждый воин-монах. На это же работала и активная борьба церкви за предотвращение насилия и «гуманизацию» войн. Во всяком случае, ударные предметы вооружения, оказывавшие смертельное, но преимущественно травматическое воздействие на противника, заняли достойное место в арсенале рыцаря классического средневековья. Шестигранная булава («шестопер») к тому же к концу эпохи стала часто применяться в качестве символа командующего на поле сражения и вообще символа властных полномочий – ее дальним потомком станет маршальский жезл нового времени.

Стрелковое вооружение по-прежнему отсутствовало в арсенале рыцарства как «неблагородное». Впрочем, арбалет благодаря своей высочайшей эффективности порой находит весьма широкое применение, особенно при осадах и обороне замков. Используемые для «механизированной» стрельбы короткие стрелы (болты) на близких дистанциях обладали абсолютным убойным действием, так как пробивали любую защиту того времени. Были и своего рода специалисты по применению этого оружия – на всю Европу и даже за ее пределами славились арбалетчики итальянской Генуи, привлекавшиеся в XIV–XV вв. к участию в массе конфликтов в разных уголках континента.

Однако арбалет не очень поощряют духовные идеологи. В XII в. появилась папская булла, предписывающая использовать это оружие только в войнах с неверными – естественно, из-за его эффективности: таким образом стремились ограничить потери среди рыцарей в европейских войнах, причиняемые низкородными пехотинцами. Впрочем, этот и подобные указы выполнялись всегда крайне формально, а чаще игнорировались.

Трансформировался и доспех. В классический период господствует кольчужный хауберк – рубаха с капюшоном и рукавицами, выполненными заодно с ней (рукавицы обычно могли частично отстегиваться и освобождать кисть руки). На ноги надеваются кольчужные чулки, крепящиеся к поясу. Этот комплект станет классическим в эпоху крестовых походов, обычно дополняясь шлемом, но иногда шлем, судя по многочисленным миниатюрам, отсутствовал. Для смягчения ударов под кольчугу надевали кожаные или стеганые матерчатые одеяния. Такой комплекс вооружения был оптимизирован для защиты от случайных (не парированных должным образом, пропущенных) рубящих ударов и, безусловно, не являлся полной гарантией неуязвимости. Стрелковое вооружение его пробивало практически всегда, но западные рыцари, как правило, не имели дела с восточными кочевниками, а потому проблема не стояла слишком остро. Для европейских же театров военных действий такой доспех подходил идеально.

Постепенно возраставшие требования к качеству защиты, а также технологические достижения металлургии стимулировали эволюцию конического шлема с наносником. Вместо переносья устанавливается усиленная маска, закрывающая лицо полностью и облегчающая рикошетирование острия копья. Верхушка шлема становится выше и приобретает цилиндрическую или даже расширяющуюся форму (потхельм). В итоге к концу XII в. возникает более типичный и узнаваемый по множеству изображений горшковидный шлем – так называемый топхельм (топфхельм). Такие шлемы, обеспечивавшие хорошую защиту, но имевшие очень плохой обзор и вентиляцию, применялись в основном в фазе копейной сшибки всадников. В остальных видах боя они обычно снимались и рыцарь оставался в кольчужном капюшоне. К концу XIII в. капюшон усиливают полусферическим простейшим цервельером, под капюшон надевают амортизирующие подшлемники, на него – кожаные валики с конским волосом для ровной посадки топхельма.

С развитием наступательного оружия и прогрессом металлургии начинается усиление кольчуги металлическими пластинками, которые со временем покрывали все бо́льшую площадь тела. Пластинчатое бронирование началось с периферии тела – поножей для голеней и прикрытия предплечий, которые в первую очередь подвергались ударам.

В крестовых походах рыцари впервые массово столкнулись с проблемой, чреватой тяжелыми последствиями для воинов, – доспехи интенсивно нагревались лучами солнца. Приспособиться к новым условиям удалось с помощью покрытия доспеха матерчатой одеждой (котта или сюрко) и плащом. Большое количество ткани поверх защитного вооружения превратилось в общераспространенную традицию и даже общеевропейскую моду. Рыцарский доспех перестанут покрывать одеждой лишь в первой половине XV в.

Типичными для классического периода средневековья являются боевые действия в виде рейдовых операций сравнительно небольших феодальных армий, ядро которых составляют отряды рыцарей. Главными формами боевых столкновений выступают регулярные сражения, разорение округи с грабежом населения и осады крепостей. Обычная битва начиналась конной атакой «стенка на стенку», но сразу же перетекала в серию поединков, для которых рыцари старались выбрать противника в соответствии с собственным статусом. Очень быстро главной целью стало не убийство врага, а принуждение к капитуляции с целью взятия выкупа, а также получения коня и доспехов поверженного неприятеля. В силу этого рыцарские войны обычно были почти бескровны: безвозвратные потери в количестве нескольких человек были вполне типичны для крупного рыцарского сражения.

Другие рода войск применялись в основном для вспомогательных целей. Легкая кавалерия служила преимущественно для разведки, набеговых операций и самостоятельных действий там, где отсутствовал риск встретиться с рыцарскими отрядами. Пехота прикрывала обозы и создавала эффект «массовки», а также использовалась при осадах. Нередко она выполняла функцию своего рода живых полевых укреплений в процессе битвы. Классическими примерами таких баталий были сражения при Бувине и Ларош-о-Муане (обе в 1214 г.).

Битва при Бувине. 1214 г.

Разорение неприятельской территории являлось важнейшей формой ведения войны в средние века, поскольку это был наиболее дешевый, безопасный и легкий способ нанести противнику ущерб и захватить добычу.

Что касается осадных мероприятий, то с началом массового возведения в Европе каменных замков (с XI в.) и возникновением множества больших и малых городов борьба за укрепления стала приобретать все большее значение. Это заметно отличает высокое средневековье от раннего. Крепость была опорным пунктом, позволявшим накапливать и сохранять войска и припасы, а также контролировать прилегающую территорию. Строительство замков быстро превратилось в целую отрасль военного искусства – их возводили с учетом особенностей местности и доступности материалов. Особенно неприступными были замки, возведенные в гористых областях: на Верхнем Рейне, в предгорьях Альп, Пиренеев, Апеннин и Карпат и т. д. При отсутствии пороха и качественной осадной техники их взятие было практически неосуществимой задачей, именно поэтому крепости стали одним из основных символов эпохи.

Как правило, замок включал главную башню (донжон), комплекс хозяйственных, военных и жилых построек, а также одно или несколько колец мощных каменных или кирпичных стен с башнями. Осада такого сооружения могла длиться месяцами и даже годами, а оборонять его мог совсем небольшой контингент из нескольких десятков человек. Вместе с тем в XII–XIII вв. наблюдается заметное развитие осадной и метательной техники; появляются даже образцы, порой превосходящие изобретения античности.

Громадную популярность приобретают турниры – регулярно происходящие состязания рыцарей, сводящиеся к поединкам как в классическом виде (на копьях), так и во всех мыслимых формах рыцарского боя. Постепенно их правила ужесточались – если вначале бились исключительно тупым оружием, то со временем все чаще применяют боевое. В определенном смысле грань между турниром и реальным рыцарским сражением становилась иллюзорной, и ее исчезновению помешало лишь возрождение пехоты.

Собственно, пехота никогда не покидала полей средневековых сражений. Рыцари приводили с собой отряды, набранные из зависимых от них людей. Однако боевая ценность таких войск была крайне низка, как и мотивация к участию в битвах. Для создания живых заслонов на поле боя, охраны лагеря и обоза эти контингенты еще годились, но исход сражения всегда решало немногочисленное рыцарство, а иногда и отдельные его представители. Все изменилось к рубежу XIII и XIV вв.

Появление отрядов самообороны в городах, специфических обществ с социальным доминированием третьего сословия (например, швейцарской Конфедерации), а также прогресс пехотного оружия (в особенности появление фламандского «худендаха», «моргенштерна», алебарды и распространение луков и арбалетов) привели к возникновению к концу XIII – началу XIV в. чрезвычайно эффективных отрядов пехотинцев, способных на равных противостоять даже сомкнутым порядкам рыцарской кавалерии. Возникает своего рода специализация: отряды английских лучников, генуэзских арбалетчиков, фламандских и швейцарских алебардистов становятся к XIV в. важной силой. Закат эпохи безраздельного господства рыцарства казался весьма близким. Классическими образцами успешных действий пехоты стали битва при Куртрэ (1302) и все основные сражения Столетней войны (Креси – 1346 г., Пуатье – 1356 г., Азенкур – 1415 г.).

Битва при Куртрэ. 1302 г.

Битва при Креси. 1346 г.

Вместе с тем пехота далеко не сразу почувствовала себя уверенно на поле боя и еще долго терпела тяжелейшие поражения от рыцарских войск. Для того чтобы противостоять атаке тяжелой кавалерии, пехотинцам приходилось применять заостренные колья, вкапываемые или втыкаемые в землю, «чесноки» и шипы против конских копыт, ограждать свои позиции «волчьими ямами», стараться всемерно использовать выгодные характеристики местности, например ее заболоченность. Понятно, что это требовало подготовки. Атакованная на открытой местности пехота все же была достаточно беспомощна. Так, знаменитое сражение при Куртрэ было выиграно фламандскими горожанами практически случайно – скорее, от осознания ими безысходности собственного положения.

Коренной перелом был связан также и с появлением эффективных отрядов легкой «стреляющей» пехоты. Английские лучники стали легендой и самым узнаваемым символом Столетней войны именно в силу того, что действовали и уничтожали противника в основном на расстоянии. Как правило, среднестатистический лучник этого типа был вооружен, помимо длинного лука, мечом, небольшим щитом, нередко имел шлем и достаточно надежный доспех. При малейшем намеке на приближение противника каждый солдат готовил для себя пару заостренных кольев, которые постоянно носил с собой. В случае боестолкновения отряд лучников создавал из кольев палисад (если была возможность, используя возвышение местности), из-за которого осыпал наступающих градом стрел. Как показала практика, шансы победы над таким подразделением были минимальны – требовались или огромный перевес в силах, или применение каких-то неординарных тактических приемов, или стечение обстоятельств.

Битва при Пуатье. 1356 г.

Битва при Азенкуре. 1415 г.

В этом контексте начало военного применения пороха оказалось гораздо менее революционным. До конца XV в. огнестрельное оружие оставалось в основном стационарным (артиллерия) и отличалось крайне низкой скорострельностью, что исключало его использование в полевом бою и ограничивало сферу применения контрфортификационными действиями. Только в XVI столетии появятся действительно мобильные и эффективные образцы стрелкового вооружения, вытесняющие лук и арбалет.

Облик рыцарской брони в XIV–XV вв. претерпевает серьезные изменения. Широко применяются бригандины (бригантины) – кирасы из металлических пластин, приклепанных изнутри к куртке, обычно льняной или суконной. Этот переходный вид кирасы получил активное распространение в XIV столетии и применялся не только рыцарством, но и пехотинцами. Эволюция шлема идет по нескольким основным направлениям. Одно превращает полусферический цервельер (каску) в конический бацинет, обычно дополняемый откидным забралом, часто гипертрофированным для надежной защиты от копейного удара и сильно выдающимся вперед – хундсгугелем («собачья морда», «собачий капюшон»). Параллельно развиваются и другие типы шлемов, в частности шапель-де-фер («железная шапка», в виде шляпы с полями) и приобретающий позднее огромную популярность салад.

Битва при Слюйсе. 1340 г.

В начале XV в. появляется вершина средневекового оружейного искусства – так назывемый миланский доспех, полностью состоящий из металлических пластин и имеющий анатомическое строение. Стальная пластинчатая кираса, закрывающая туловище, дополняется пластинчатыми же прикрытиями рук и ног, собранными из десятков частей, – обычно на кожаных ремнях. Под доспехом почти всегда присутствует кольчуга, дублирующая защиту. Щит становится совершенно символическим по размерам (тарч) и обычно полностью металлическим; нередко его наглухо прикрепляют с левой стороны доспеха. Бацинет постепенно превращается в классические шлемы XV в. – типа армэ (с забралом) или бургиньон (обычно открытый спереди). Но, пожалуй, наиболее распространенным стал вышеупомянутый салад, имевший ряд вариаций, но неизменно прикрывающий голову только сверху и требующий отдельной защиты шеи (горжи). Салад приобрел огромную популярность как в кавалерии, так и в пехоте и стал одним из самых узнаваемых символов финала средневековья. Именно шлемы позднего средневековья послужили образцом и источником вдохновения при создании пехотных касок в армиях XX в.: салад – для немецких образцов, шапель-де-фер – для британских и французских.

К середине и концу XV в. рыцарский доспех общим весом около 25–33 кг (так называемый готический доспех) достигает максимума эффективности защиты в бою при сохранении маневренности его обладателя. Удлиненные формы, напоминавшие своей изысканностью архитектуру эпохи, а также множество деталей (до 160 элементов) обеспечивали прикрытие большинства подвергающихся угрозе зон тела. Дальнейшее его усовершенствование – максимилиановский доспех – лишь попытка продлить жизнь безвозвратно уходящему в прошлое главному элементу рыцарской экипировки.

Копье как основное оружие рыцаря становится анахронизмом, уступая первенство мечу. Расцвет меча в XV–XVI вв. также весьма эффектен: появляется гигантский двуручный меч длиной до 150–160 см и более, который все бо́льшую популярность приобретает в пехоте – в частности, среди немецких ландскнехтов (профессиональных наемных солдат). Манера боя с таким оружием уже ничем не напоминает действия воинов раннего средневековья, щит практически не используется. Главной задачей классического цвайхандера вообще является отведение и перерубание древковых частей пик наступающей пехоты противника. Однако стремление поразить закрытого доспехами врага в уязвимые места порождает и другую тенденцию: тяжелый рубящий меч быстро редуцирует в кончар и изящную шпагу, предназначенную для тонкого фехтования и точечных уколов. Именно ими и завершается эволюция клинкового вооружения в эпоху средневековья.

На рубеже XV–XVI вв. артиллерия резко снижает стратегическую роль замков. Предпринимаются первые успешные попытки использования пушек в полевых сражениях, как в битве при Павии (1525). Пехотинцы все чаще вооружаются ручным огнестрельным оружием, фитильными и куда реже дорогостоящими колесцовыми аркебузами; постепенно нормой становится сочетание 2/3 пикинёров и 1/3 аркебузиров в пехотных порядках. Их совместное использование в атаке и обороне становится все более искусным и эффективным. Прогресс пехоты и ее вооружения, стойкость перед атакой кавалерии делает бессмысленным совершенствование стальных лат, и к 1550-м гг. они массово и повсеместно выходят из употребления. Доспех «в три четверти», без защиты голеней, однако, еще долго будет использоваться рейтарами, замещающими на полях сражений рыцарей и жандармов и использующими тяжелые пистолеты как основное оружие; пехотинцы тоже применяют кирасы и шлемы, но в XVI–XVII вв. они постепенно выходят из употребления. Впрочем, как элемент парадного костюма полководцев латы существуют даже в век Просвещения, а кираса в тяжелой кавалерии доживает до Первой мировой войны. Но магистральный путь развития военного дела пролегает совсем в другом месте.

Битва при Павии, 1525 г.

Эпоха рыцарства завершается окончательно. Деградация исключительной военной роли этого сословия изменяет сами принципы существования европейского нобилитета. Вся система обеспечения и содержания прослойки всадников, вокруг которой выстраивались в раннем средневековье социальные связи и иерархии, экономические потоки и системы взаимных обязательств, вынуждена была переориентироваться на новые модели функционирования. Дворянство в большинстве регионов Европы сохранило за собой лидерство в социально-политической сфере и руководящие позиции в армиях, абсолютно доминируя в офицерском корпусе. Однако в истории войн наступает подлинное новое время.

Формальной, но исключительно яркой точкой в истории рыцарства стал печально знаменитый турнир по случаю завершения Итальянских войн и подписания мира в Като-Камбрези, проводившийся в Париже в конце июня 1559 г. Смертельное ранение в глаз, полученное королем Франции Генрихом II от копья графа Габриэля де Монтгомери, послужило поводом запрета турниров как таковых. Вместе с этим символом рыцарства ушла в прошлое и эпоха самого рыцарства.

Кризис феодальной системы

Уже в эпоху высокого средневековья начинают вырисовываться черты кризиса феодализма практически во всех сферах жизни общества. Кризис этот был достаточно длительным и в высшей степени неравномерным, но всеобъемлющим.

В области экономики он имел два основных направления. Первое стало заметно с эпохи крестовых походов и было связано с сельским хозяйством. Постепенное повышение производительности крестьянского труда стимулировалось возрастающей заинтересованностью феодальной знати в повышении ренты для покупки новых типов товаров. Эффективность хозяйства создавала все более прочную базу европейской экономики в целом. Однако это стимулирование производителя и перевод его с натуральной на денежную форму ренты неизбежно сопровождался либерализацией феодальной эксплуатации. В результате к XV в. в Западной Европе практически не осталось лично зависимых крестьян, да и земельная кабала приобретала порой более мягкие формы, то есть происходило интенсивное разрушение феодальной основы земельных отношений в деревне.

Бурный и лавинообразный рост городов, сопровождавшийся смещением в них из деревни центра тяжести европейской жизни, резко повышал значимость горожан. Их роль в экономике – как ремесленников и торговцев – неуклонно росла в регионах, подверженных массовой урбанизации, становясь определяющей. «Очаги капитализма» в Северной Италии и Фландрии представляли собой вполне соответствующие стандартам нового времени районы концентрации богатых городов и высокоэффективного сельского хозяйства, связанные множеством торговых нитей с весьма отдаленными областями.

Кардинально изменилось положение сословия феодалов. Уже в XIV в. рыцарство оказывается не в состоянии претендовать на роль единственной военной и политической силы в Европе – его монополию на полях сражений, в экономике и духовной жизни заметно подорвали соответственно пехотинцы, горожане и нарождающаяся интеллигенция из третьего сословия. Начинает выхолащиваться главный стимул и главное оправдание безраздельного господства военно-феодальной знати в повседневной жизни средневековья – ее ответственность за происходящее не является теперь всеобъемлющей. Неизбежно встает вопрос о принципиальной правомочности притязаний феодалов на власть. Ответ на него – в форме буржуазных революций – будет дан в разное время и по-разному. Эти революции пройдут со второй половины XVI по начало XX в., однако все их причины сформируются в недрах зрелого феодализма.

Исчезает главная питательная среда феодального уклада – политическая раздробленность. На месте рыхлого конгломерата наследия варварско-римских владений, испытывающего тоску по имперской власти и переживающего период «парада суверенитетов», уже в XIII в. начинают образовываться государства с единой национальной экономикой, культурой и менталитетом, превращающиеся, как правило, к концу XV в. в мощные абсолютные монархии. Возвращение их королям статуса верховных суверенов всех земель создает принципиально иную политическую и социальную атмосферу, исключающую существование феодальной иерархии в классическом понимании этого слова.

Кардинально меняется роль церкви. Пережив расцвет, в XIV–XV вв. католицизм перестает быть монополистом в сфере идеологии. Авиньонское пленение и контроль французского двора над Святым престолом нанесли сильнейший удар по авторитету папства. Его очевидные корыстные интересы входят в резкое противоречие с менталитетом новых буржуазных групп населения, знающих цену деньгам, умеющих их зарабатывать и однозначно выступающих за «дешевую церковь». Снижение авторитета центральной религиозной институции на фоне роста популярности разнообразных еретических взглядов сопровождается общеевропейским процессом секуляризации сознания. Массовый менталитет становится более, чем в прежние времена, прагматично-атеистическим, все менее склонным к исключительно религиозной интерпретации бытия. Довершает дело процесс превращения ряда ересей в зародыш евангельско-реформатского движения, берущего за основу лозунг нестяжательской и нравственно чистой, соответствующей раннехристианским апостольским и евангельским идеалам, церкви. К началу XVI в. грядущая Реформация становится неизбежной, а с ней наступает конец единству духовной культуры средневековья.

Добавим, что в XIV–XV вв. в полной мере обозначилось появление принципиально новых, гуманистических тенденций, что символизировало разрыв с прежней традицией. На самом деле эти тенденции были еще более ранними, чем все вышеперечисленные симптомы упадка феодализма. Многие из них отмечаются уже в XI в. В известном смысле готическая архитектура, зарождение реалистической живописи, поэзия трубадуров и городские литературные жанры были уже не вполне средневековым искусством. Впрочем, эти новшества проявлялись, как правило, весьма локально (в основном в Южной Европе, в Италии и Провансе) и не могут рассматриваться как тенденция общеевропейская.

Как бы то ни было, сочетание этих факторов позволяет со всей определенностью заявить, что Западная Европа в целом в конце XV – середине XVI столетия вступила в качественно новый этап своей истории. Эпоха средневековья завершилась.

Вместо эпилога: многоликий феодализм Евразии

Как было сказано выше, остается дискуссионным вопрос о правомерности употребления понятия «феодализм» применительно к широкой гамме социально-экономических систем, исторически сложившихся на огромных пространствах Евразийского континента. Вряд ли уместно в столь кратком очерке пытаться прийти к какому-либо универсальному выводу, но определенные умозаключения вполне допустимы.

Стоит заметить, что термин «средневековье», если рассуждать объективно, вряд ли может быть распространен за пределы Западной Европы. Он возник исторически, преимущественно в сфере художественной культуры, что наложило отпечаток на специфику его употребления. Мы традиционно и подсознательно понимаем, что средние века – это века между античностью и новым временем. Но коль скоро и первое и второе – феномены европейской цивилизации, то и средневековье автоматически оказывается исключительно европейским феноменом. В этом смысле говорить об «арабском средневековье» или, скажем, «Японии в период средних веков» как минимум не совсем верно даже с точки зрения формального словоупотребления.

Совсем другое дело – феодализм. Специфическая система землевладельческих, властных и военно-технических институтов, которая сложилась в Европе на рубеже I и II тыс., без сомнения, – с существенными коррективами – наличествует и в большом количестве регионов Евразии, и даже за ее пределами. Да и время ее существования много шире, чем заявленные рамки западного средневековья. Феодализм является глобальной социально-экономической формацией, в течение длительного времени переживаемой человечеством, а местами вполне благополучно сохранившейся до настоящего времени. Его западноевропейский вариант стал эталонным, в сущности, по двум причинам – он первым попал в поле зрения историков и социологов и, кроме того, является звеном между уникальной античностью и не менее уникальным новым временем, эпохой европейского доминирования в глобальном миропорядке. С европоцентристской точки зрения «домашнее», «родное» феодальное бытие – несомненный эталон.

Однако вариативность форм феодализма весьма значительна. Попытаемся вкратце рассмотреть и сопоставить основные версии феодального строя в ряде регионов, внесших существенный вклад в мировой исторический процесс.

Особенностью стартовой фазы арабского феодализма стало то, что сами арабы в основном были скотоводами и лишь отчасти вовлекались до начала своей экспансии в международную торговлю. «Основа основ» феодальной системы – поземельные отношения – была им почти неизвестна. Вместе с тем добычей арабских халифов с самого начала стали территории с древнейшими на Земле традициями как ирригационного, так и суходольного земледелия – Междуречье, Египет, Средняя Азия, Ближний Восток, Малая Азия. Сохранились здесь и многочисленные города, практически не испытавшие упадка. Пространства, на которых спрессовалось социальное наследие нескольких тысячелетий, попали под власть людей, практически незнакомых с системой землепользования и государственной традицией.

Главная роль в возникшей системе принадлежала государству – оно являлось верховным собственником всех земель. Значительный фонд земли (савафи) принадлежал непосредственно халифам, являясь аналогом западного королевского домена. Часть земель халифа (икта) жаловалась его приближенным, представляя некоторое подобие бенефициев. Вместе с тем существовали многочисленные частные земельные владения (мюльк) – либо захваченные арабской знатью, либо сохранившиеся в руках знати местной (византийской, персидской, армянской и т. п.). С IX в. исключительное значение приобретает вакф – земли, пожалованные халифами или частными владельцами мечетям, отдельным духовным лицам, «богоугодным заведениям» и т. п. Обрабатывался этот земельный фонд в основном крестьянами, выплачивавшими натуральную ренту.

Некоторые земли продолжительное время сохранялись в собственности локальных племен и отдельных крестьянских общин.

Особенностью такой структуры было то, что условием раздачи земельных пожалований была не военная служба, как в Европе, а выплата установленных налогов в пользу государства (администрации халифа). В процессе завоевания высокоразвитых территорий изначально складывается система, напоминающая римскую и византийскую, которая не нуждается в «натуральных поборах всадниками», свойственных западному феодализму. Однако так продолжалось недолго – уже при Аббасидах (со второй половины VIII в.) условием держания земель становится военная или (что существенно!) государственная служба. В этом смысле именование арабского общества соответствующего времени феодальным представляется вполне оправданным.

В Индии в первые века н. э., при отсутствии единого государства, сохранялось большое количество княжеств с бурно прогрессирующей земледельческой экономикой и наличием многочисленных городов. Особенности ландшафта и климата не требовали строительства крупных ирригационных сооружений – оросительные системы полей создавались отдельными общинами, что способствовало сохранению и развитию этих общин. В течение всех последующих эпох крестьянская община продолжала оставаться гарантом стабильности индийского общества. Общины, нередко включавшие в себя десятки деревень и даже целые районы страны, были важным элементом политической жизни – вмешательство в их внутренние дела правителей и феодалов было обычно весьма слабым.

Сходные с европейскими процессы шли и здесь – большое распространение получило наделение рабов землей с изменением их статуса, который теперь напоминал статус римских колонов. Усиливалась иммунитетная независимость крупных землевладельцев от центральной государственной власти. В первые века н. э. значительные земельные владения передавались правителями в вечное владение частным лицам. Кроме того, иммунитетом нередко обзаводились и зажиточные члены общин – многие деревенские старосты впоследствии превратились в весьма влиятельных феодалов. Распространялась практика «дарения деревень» – передачи частным лицам доходов (ранее шедших в казну) с целых деревенских общин. Уже в середине I тыс. таким образом передавалась не только земля, но и обрабатывавшее ее население. Как правило, индийские феодалы не вели собственного хозяйства, довольствуясь взиманием весьма высокой натуральной ренты и периодически привлекая зависимое население к строительным, фортификационным и иным работам.

Особенностью индийской феодальной системы было сохранение древней системы варн (брахманы, кшатрии, вайшьи и шудры) как основы общественной жизни, дополненной с начала н. э. еще более дробной системой каст (джати). Касты отчасти разрушали свойственную варнам социальную сегрегацию, но заменяли ее новой. Нередко они были племенными объединениями, еще чаще – профессиональными (хотя в цеховую систему так и не трансформировались). Во всяком случае, место в обществе теперь все в большей степени определялось материальным благосостоянием человека, а не его принадлежностью к той или иной варне – Индия решала проблемы, отчасти сходные с теми, которые изживали греки и римляне в VI–V вв. до н. э.

Дальнейшее распространение получает система индуистского храмового землевладения.

Со временем в частное владение начинают передаваться и отдельные города (точнее, доходы с них). Раннее развитие урбанизма, расцвет ремесла и торговли, появление купеческих корпораций разительно отличали Индию от современной ей раннесредневековой Европы.

С конца XIII в., после монгольского завоевания, в Индию проникли многие черты арабо-мусульманской феодальной системы – в частности, икта и земельные дарения (инам). Однако кардинально изменить традиционную систему кастовых связей, общинных порядков и сузить позиции государства они не смогли. Основные характеристики индийской феодальной системы устойчиво сохранялись и в последующие века.

Китай, как обычно, шел своим путем. Преемственность культурной традиции сказывалась здесь достаточно отчетливо. В течение нескольких веков до н. э. и на рубеже эр в Китае сложилась весьма высокая и изощренная материальная и духовная культура. В результате феодальные структуры формировались непосредственно из устойчивых государственных институтов предшествующего времени. Кризис династии Хань около 220 г. завершился ее падением и вступлением государства в период борьбы между собой крупных династов (так назывемых «сильных домов»). Разрушение сложной и высокоорганизованной бюрократической системы прежней империи привело к хаосу власти и строительству новых социальных систем. Локальной особенностью Китая было то, что этот процесс вначале не отягощался масштабными вторжениями племен, стоявших на более низкой ступени развития. Однако к концу IV в. этот фактор в Северном Китае также стал существенно влиять на ситуацию: многочисленные кочевники, сменяя друг друга, вызывали хаос в Северном Китае, крушение системы управления и отток населения на юг.

Китай постоянно балансировал между усилением государства, его роли во всех сферах жизни, с одной стороны, и возвышением местной знати, сосредотачивавшей в своих руках земельные владения и зависимых работников, – с другой. Возможно, усиление локальных магнатов, вторжения кочевников, грандиозные внутренние миграции и кризис центральной власти могли бы привести к сходным с Западом последствиям, однако этого не произошло. Устойчивость традиции императорской власти, незыблемая сила бюрократическо-чиновничьего аппарата, стабильность крестьянской общины и ее «удобство» в глазах государственных фискальных органов наложили свой отпечаток на становление китайской версии феодализма.

На протяжении нескольких столетий – в основном между V и IX вв. – формировалась система надельного землевладения. Государство создавало слой крестьян-общинников, наделенных достаточным для ведения своего хозяйства и выплат в казну земельным фондом. Отличительной чертой Китая стала бюрократизация всех сфер государственного организма. Чиновничья система, основанная на жесткой регламентации, иерархии и экзаменационной системе продвижения по ступеням госслужбы, создала почву для уникального явления: в Китае сложился своего рода «чиновничий феодализм». Детальная стратификация всего общества, разделенного на множество рангов и ступеней, касалась и высшей знати. При этом вся система жестко замыкалась на «сына неба» – императора. Невозможность передачи чиновниками своих земельных наделов по наследству существенно снижала опасность сепаратизма на государственном уровне. В каком-то смысле китайский социальный строй представлял собой диаметральную противоположность феодализму европейскому и был более формализован, чем византийский феодальный порядок. Чиновники были государственными служащими, и ни о какой самостоятельности или самовластии в своих владениях речь, безусловно, не шла. Соответственно, образ воина-всадника, являющегося автоматически достаточно свободным и привилегированным членом общества и частью особой воинской субкультуры, Китаю был чужд. Отсутствовало в китайской традиции и презрительное отношение к земледельческому труду: формально между крестьянами и чиновничеством не было социального барьера.

При сохранении в стране большого числа рабов и разного рода зависимых крестьян основой социальной системы была сельская община, организованная иерархически – пять дворов объединялись в своего рода первичную ячейку, пять таких пятидворных объединений – в среднюю общину ле, пять ле – в основную общину из 125 дворов, с которой имело дело государство. Община, сплоченная круговой порукой и системой внутреннего урегулирования конфликтов, обеспечивала стабильность налоговых поступлений в казну и гарантии социального мира в государстве.

Под полным контролем государства находились и китайские города, не имевшие самоуправления и, в сущности, обслуживавшие госзаказы в сфере производства экспортных товаров и предметов роскоши для потребления внутри страны.

Собственно, этот гибрид ультрабюрократического «верха» и саморегулирующегося «низа» и обеспечил устойчивость китайской государственной структуры в течение полутора тысяч лет. Система оказалась жизнеспособной и, в частности, успешно имплантировала и ассимилировала многочисленных кочевых пришельцев с севера.

Впрочем, ничто не вечно, и в IX в. Китай постигли грандиозные народные волнения, вызванные, как чаще всего и бывает, злоупотреблениями чиновничества, концентрацией земель в руках наиболее ловких представителей знати и богачей и возрастанием налогового прессинга. В результате в первой половине X в., в те времена, когда Запад вступил в высшую фазу феодальной раздробленности, и Китай погрузился в хаос, отягощенный вторжениями кочевников, – «эпоху пяти династий и десяти царств». Восстановление единства государства сопровождалось его явным дрейфом в сторону «эталонного» феодализма. С XI в. все чаще практикуется передача земель в частное управление и законодательное прикрепление к ней зависимых земледельцев. В самом начале XIII в. в Китае разворачивается монгольская экспансия, оказавшая сильнейшее негативное воздействие на жизнь государства, но не сумевшая поколебать устоев китайской цивилизации. В 1380-х гг., выдворив монголов из страны, новая династия Мин деятельно берется за восстановление централизованной государственной системы.

Таким образом, китайский феодализм, несмотря на непрекращающуюся (в отличие от Европы) внешнюю опасность, сохраняет свой государственный характер на протяжении столетий.

Вероятно, наиболее напоминала Западную Европу строго противоположная оконечность Евразии – Япония. Здесь не было устоявшейся государственной традиции, высокоразвитого земледелия – но, впрочем, не было и внешней угрозы кочевых нашествий. В Японии феодализм формировался с нуля, в основе общества III–V столетий лежали высокоразвитые первобытнообщинные отношения. Дополнительное сходство с европейским варварским миром придавало то, что племена Японских островов совершали набеги на континент (в основном в Корею), захватывая материальные богатства, уводя с собой ремесленников и подпитываясь социальным опытом. Сочетание мощнейших пережитков патриархального рабовладения, прогресса земледелия (в частности, расцвета культуры рисоводства), заимствования новой религии – буддизма создавали питательную среду, в которой осуществлялась острая конкурентная борьба за власть между многочисленными родами племенной знати. В VI–VII вв. здесь начинает складываться раннефеодальное государство под сильным влиянием китайской модели.

В частности, из должности предводителя союза племен постепенно возникает пост императора (тэнно), обладавшего военным, судебным, но прежде всего религиозным авторитетом. Верховная собственность на землю является государственной. Наделы распределялись между крестьянами на основе выплаты налога (натурального и ремесленными изделиями) в казну и отбывания повинностей; они подлежали переделу раз в шесть лет. Часть земель передавалась во владение привилегированным держателям – за ней закреплялись и обрабатывающие ее крестьяне. Крупные участки жаловались императорами в пользу буддийских храмов и синтоистских монастырей. Нормы эксплуатации населения существенно увеличились.

Однако в Японии, не располагавшей давними государственными традициями, не могла сложиться копия китайской бюрократической системы. Знатные роды вскоре оттеснили императора от реальной власти. Были отменены шестилетние переделы крестьянских наделов. Земельные пожалования, как и в Европе, быстро эволюционировали в сторону наследственных владений, обладавших иммунитетом – сёэн. Крестьяне массово мигрировали от непосильных налогов государственной казны на земли феодалов, более лояльных в фискальном смысле.

Особенностью Японии стало то, что земельные князья, стремясь укрепить свои позиции и усилить влияние, активно формируют вокруг себя многочисленные военные дружины. Члены этих воинских формирований, одновременно бывшие «дворовыми людьми» феодалов (вспомним северных хускарлов и чуть более поздних русских дворян), становятся вскоре важной социальной прослойкой японского общества – самураями. Как правило, самураю предоставлялся небольшой надел, с которого он мог получать средства для жизни и военной подготовки, но чаще всего ему выплачивалось оговоренное жалованье (обычно рисом). Самураи не были полным аналогом западноевропейского рыцарства, однако в их среде сложился гораздо более строгий и формализованный этический кодекс (бусидо), регламентировавший все стороны жизни представителя этого сословия.

После серьезного кризиса XII в. в Японии устанавливается модернизированная феодальная система. Император становится вполне декоративной фигурой. Вся власть сосредотачивается в руках сёгуна – верховного правителя, в вассальной зависимости от которого оказываются локальные феодалы. Окончательно исчезает рабство, но крестьянство становится в основном зависимым от государства или от частных землевладельцев. Расцветают города, некоторые из них (в основном приморские порты) получают статус вольных и обзаводятся самоуправлением.

Закономерным следствием феодализации стало усиление локального сепаратизма. В XIV в. Япония ввергается в череду междоусобных смут и народных волнений. А на рубеже XV и XVI вв. не только император, но и сёгун теряют остатки реальной власти, которая сосредотачивается в руках крупных феодалов – даймё. И вновь особенностью японской модели стало то, что, пройдя через века феодальных распрей, географически изолированное государство смогло к XVII в. восстановить свое единство и в дальнейшем отстоять суверенитет и сохранить в неизменном виде культурную традицию.

Подводя итог, нетрудно заметить, что известное умозаключение Карла Маркса о двух типах феодализма – частновладельческом и государственном – в целом, безусловно, верно. Повсеместно – там, где наличествовали старые традиции государственности и система общинного землевладения (обусловленная ландшафтно), государство могло, «спуская на тормозах» и не доводя до социальных катаклизмов, реформировать и изменять старые порядки, создавая слой крестьян, выплачивавших ренту, и знати, располагавшей землями для самообеспечения. Однако существует и масса частных отличий. Степень устойчивости общины была весьма различной; существенно разнились формы отношений внутри правящего класса (причем они варьируются не только от региона к региону, но и исторически – во времени). Значительные коррективы вносили иноземные вторжения или их отсутствие – и вообще степень изоляции страны от соседей.

Поэтому, безусловно, трудно говорить о некоем едином «восточном» или «азиатском» феодализме. Вернее будет выделить еще раз черты, которые явственно отличали феодализм европейского типа. Это, в первую очередь, формирование феодальных институтов стихийно, снизу, чаще всего без наличия старых государственных структур. Далее – предельно последовательное отождествление понятия знатности и причастности к конной военной службе. Затем – глубоко личный и частный характер большинства социальных связей, причем на всех уровнях. Существенно, что в Европе духовная структура – католическая церковь – заняла совершенно исключительное место в обществе, монополизировав огромный сегмент власти и повседневной культуры. Однако это не только западноевропейская особенность. В православном и исламском мире ситуация была схожа, так что вернее видеть в этом специфику авраамических религий вообще. Наконец, коренной особенностью Европы был расцвет урбанизма. Города были не слишком многолюдны, не настолько богаты, не так комфортны, как в Византии, Китае или Индии. Но Европа создала идеальную модель города – своего рода «абсолютный город», ставший очагом капитализма, выведшего Запад в лидеры мирового порядка.