Покойный Гайто Газданов – или Георгий Иванович Газданов, как он чаще называл себя в последнее время, – принадлежал к небольшому числу подлинно даровитых русских писателей, сложившихся и выросших в эмиграции. Болен он был давно, тяжело и, в сущности, безнадежно. Но этим летом в его состоянии произошло неожиданное, стремительное улучшение, и, хотя опытные врачи иллюзий себе не делали, друзья покойного склонны были толковать о чуде. Не то чтобы в чудо они верили действительно, нет, но казалось, в организме Газданова столько жизненной энергии, в его сознании столько желания жить и работать, что справиться он может с любым недугом. Болезнь, однако, мало-помалу подтачивала его силы, и близкий конец был неизбежен.

Газданов начал писать в двадцатых годах и сразу выдвинулся. Известность принесла ему повесть “Вечер у Клэр”. Клэр – французская форма имени Клара, и пристрастие русского писателя к иностранщине многих удивило. Но пристрастие это сохранилось у Газданова навсегда и ничуть не было капризом или причудой. По-видимому, оно соответствовало его убеждению, что люди везде одинаковы, а изменяется быт и только быт. Воспроизвести же быт ему казалось легче и даже естественнее тот, который он видел вокруг себя, а, живя во Франции, значит, быт французский. Не случайно и в последнем, большом романе Газданова, печатающемся в “Новом журнале”, стоит на первом месте имя иностранное: “Эвелина и ее друзья”.

“Вечер у Клэр” был одобрен строгим судьей, Буниным, особенно оценившим стилистическое мастерство автора, легкую текучесть его слога, умение найти неожиданный, хотя и незаменимо-меткий эпитет. Книгу свою Газданов послал и Максиму Горькому, чего писатели-эмигранты почти никогда не делали. С Горьким была еще до революции хорошо знакома его мать, если не ошибаюсь, и посоветовавшая ему сделать этот жест. Горький Газданову быстро ответил, признал без колебаний его талант, сделав только какие-то оговорки насчет досадного, по его мнению, отрыва молодых писателей от родины. Вероятно, письмо это в бумагах Газданова сохранилось, во всяком случае, рассказывал он мне о нем не раз.

Надеюсь, читатели не ждут от меня сколько-нибудь обстоятельной критической статьи о писателе, только что скончавшемся. Сегодня мне представляется уместнее сказать несколько слов не о литературе, а о человеке. Сблизился и подружился я с Газдановым сравнительно недавно, а в последние годы телефонировал он мне чуть ли не ежедневно, беседовали мы подолгу, по крайней мере до тех пор, пока он жил, как и я, в Париже. Именно в эти годы я оценил его быстрый, своеобразный ум, его острое чутье и даже его природную доброжелательность, ускользавшую от моего понимания, – или от моего внимания, – прежде. В довоенный период эмиграции что-то меня от Георгия Ивановича отдаляло, сближению мешало. Держался он вызывающе, в особенности на публичных собраниях, в то время в Париже очень многочисленных. Никаких авторитетов не признавал. Ни с чьими суждениями, кроме своих собственных, не считался. Вспоминаю некоторые его выступления, в частности из числа тех, которые не всегда кончались к его пользе или успеху.

“Зеленая лампа”. Дмитрий Мережковский, Георгий Иванов, Николай Оцуп, Зинаида Гиппиус, Георгий Адамович. 1928 г.

На одном из собраний общества “Зеленая лампа”, например, – речь шла, как водится, о Боге и о дьяволе, о судьбе человека и западной цивилизации, о большевизме, о близком конце мира и о прочем, прочем, – с особым блеском ораторствовал Мережковский, еще почти не утративший тогда своей славы и престижа. В прениях выступил Газданов, возражавший Мережковскому крайне запальчиво и даже пренебрежительно. Мережковский встал, помолчал и, наконец, тихо, скорбно, с той подчеркнутой, показной проникновенностью, на которую был неподражаемым мастером, промолвил:

– В Евангелии сказано: любите своих врагов. Газданов мне не враг. Я его не люблю.

В качестве полемического хода это было бесспорно удачно – и в зале раздался смех. Не мог удержать улыбки и сам Газданов.

Помню другой случай, уже не в “Зеленой лампе”, а в другом собрании. Кто-то, говоря о поэзии, назвал имя Валерия Брюсова. Газданов поморщился и заметил, что, кажется, действительно был такой стихотворец, но ведь совершенно бездарный, и кому же теперь охота его перечитывать? С места вскочила, вернее сорвалась Марина Цветаева и принялась кричать: “Газданов, замолчите! Газданов, замолчите!” – и, подбежав к нему вплотную, продолжала кричать и махать руками. Газданов стоял невозмутимо и повторял: “Да, да, помню… помню это имя… что-то помню!”

Все это могло забавлять, но не способствовало дружбе и сближению. Повторяю, дружба и сближение возникли много позже, и только тогда, много позже, я понял, сколько было в Газданове хорошего, верного именно в дружественности, сколько в нем было истинно человечного, прикрытого склонностью ко всякого рода шалостям. Мы говорили о литературе, постоянно касались Льва Толстого, перед которым он глубоко преклонялся, что – должен признаться – всегда располагает меня к собеседнику, чувствующему духовную единственность Толстого. Почти так же высоко ставил он Достоевского, однако все же с оговорками, с частичными возражениями и даже недоумениями, что тоже располагало меня к согласию. Остроумны и метки бывали его суждения о Марселе Прусте, одном из его любимцев, которого – скажу мимоходом – далеко не все русские, о Прусте судящие, дали себе труд прочесть.

“Только много позже я понял, сколько было в Газданове… истинно человечного, прикрытого склонностью ко всякого рода шалостям”.

Главным образом вспоминаю, однако, самый тон наших разговоров, так сказать – обо всем и ни о чем, о повседневных мелочах жизни, о том, из чего на протяжении лет складывается общее наше существование, – вспоминаю и хочу в заключение низко поклониться его памяти как друга и человека, который унес с собой много дорогого, ценного, чем не успел поделиться.

И о чем сегодня, над его могилой, приходится только догадываться.