Глава пятнадцатая

Элара



Смерти не было несколько дней.

Не в буквальном смысле, конечно. В конце концов, сбор душ — дело непрекращающееся. Судя по отчетам министров, муж мой был прилежным богом: он проносился по королевству Иссория, не зная пауз ни на горе, ни на церемонии.

Столько же дней я провела на пронизывающем холоде, сидя у могильного холмика Дарона. Часами я замирала в неподвижности, от которой немело лицо, пытаясь вызвать его образ лишь для того, чтобы спросить — почему. Почему Смерть вытер мою слезу окровавленной рукой, прежде чем сказать, что ему жаль? Почему он остался с Дароном? Почему он избегает меня сейчас? Слишком много «почему».

Но там, где дело касается его жены, Смерть по-прежнему отсутствует…

Тяжелая мокрая снежинка прилипает к ресницам и тает на застывшей коже щеки. Я не смахиваю ее. Сижу неподвижно на промерзшей земле, а шерстяная юбка расстилается по белому покрывалу кладбища, точно пролитое вино.

Снег делает мир тихим, но это не тишина покоя.

Скорее остановка времени, приглушающая поднимающийся из почвы запах гнили. Он смягчает острые края надломленных надгробий. Укрывает грязь там, где совсем недавно прошло слишком много ног. Он прячет свежую землю и брата, что лежит, скованный холодом, под ней.

Покрасневшие и онемевшие пальцы на коленях дрожат, они прижимают новое толкование жреца, где чернила расплываются от влаги подтаявших снежинок. Я снова перечитываю слова. Их истинный, смысл без прикрас заставляет тьму осесть внутри меня. Она настолько глубока, что кажется, будто я заперта на дне бесконечного колодца.

Чтоб корону разрушить, восстанет любовь,

Смерть в маске избранника явится вновь.

В ночной тишине, где лишь пепел и прах,

Супруга уступит, отринув свой страх.

Познает страсть Смерть на поле костей,

Став вечной добычей могильных теней.

Струну не порвать острием аккуратно,

Лишь сердцем разбитым его, безвозвратно.

Не мое сердце. Его.

Каэль был почти прав, но ошибся в одной части, столь же важной, сколь и безнадежной. Каким бы ни было это тепло в моей груди, будь то благодарность, растущая привязанность или даже зачатки сокрушительной любви, все бесполезно. Золоту не нужна моя сердечная боль, не нужна моя любовь.

Нужна его.

Смерть не лгал, когда говорил, что не может разрушить проклятие. Пытаться выжать из него любовь столь же разумная затея, как попытка выжать кровь из камня.

Вся та обида на Вейла или Смерть, что поддерживала меня неделями, окончательно гаснет, оставляя наедине с холодной и горькой истиной: я не могу винить камень за то, что он не кровоточит… и не могу ненавидеть разбитое сердце за то, что оно не способно любить.

Снег идет гуще. Красный плащ становится тяжелее. Пальцы окончательно немеют. И все же я не шевелюсь, наблюдая, как солнце укладывается на горный хребет под пристальным взором восходящей луны.

— Ты сидишь здесь каждый день. — Человеческий ритм речи, а не грохот, сотрясающий кости. Вейл. — Если не считать обморожения, которое заживает за считаные минуты, что ты бесконечно делаешь здесь, на холоде, Элара?

Я на мгновение закрываю глаза, чувствуя, как горе в груди уступает место крошечной искре, словно спичка чиркнула о ребро.

— Жду Смерть. Как и всегда.

Долгое молчание.

— Я полагал… — он замолкает. Прочищает горло — человеческий звук, который кажется неуместным для Вейла и уж точно неподходящим для Смерти. — Я думал, ты, вероятно, не захочешь видеть меня какое-то время… если вообще когда-нибудь захочешь.

Уязвимая честность его слов, тяжесть вины в голосе трогают меня сильнее, чем я готова признать. Он ждал моего гнева, верно? Моей ненависти.

Я и сама их ждала.

Возможно, мы оба в замешательстве.

С хрустом в шее я медленно поворачиваю голову туда, где он стоит в нескольких шагах от меня. Черное пальто застегнуто под горло, кудри кажутся такими же темными на фоне белого пейзажа. Снег липнет к его плечам и тает, пропитывая шерсть влагой. Взгляд Вейла задерживается на могиле Дарона, прежде чем вернуться ко мне.

— Смерть поступает так, как велит природа. — Теперь даже горе не позволит мне притворяться, что это не так. — Ты прекрасно знаешь, что я никогда не винила тебя за твою суть, — дрожащей рукой я поднимаю перевод и протягиваю его назад, к нему. — И теперь, похоже, я даже не могу винить тебя за проклятие, которое попросту невозможно разрушить.

Вейл подходит достаточно близко, чтобы взять пергамент. Он не вчитывается. Лишь мельком окидывает взглядом чернила и возвращает лист мне.

— Это ты позаботился о том, чтобы первое толкование было неверным? — Я забираю документ и аккуратно складываю его, прежде чем спрятать во внутренний карман плаща. — Чтобы целые поколения оставались в неведении? Чтобы Каэль спотыкался в поисках света, скрывая, что его нет?

— С моей стороны не требовалось никаких усилий, — он снова смотрит на могилу, затем медленно, почти неохотно, опускается на снег рядом со мной. — Король, который первым надел корону, был осторожным, властолюбивым… хитрым человеком. Именно он потребовал изменить перевод. Он хотел быть уверен, что любые упоминания о моей супруге исчезнут, и риск того, что кто-то из его потомков разрушит проклятие, уменьшится.

— Уменьшится? Да оно невозможно по самой своей сути. — Горло перехватывает, потому что, хотя я и так это знала, слова, произнесенные вслух, делают приговор окончательным. — Проклятие неразрушимо. Потому что ты не можешь любить. Ты никогда не сможешь полюбить… — судорожный вдох, — …меня.

Я стискиваю зубы.

Не знаю, почему я это сказала.

Ветер усиливается, бросая его черные кудри ему на лоб. Кожа на скулах бледнеет и истончается под лучами восходящей луны — иллюзия облика Вейла с каждой минутой осыпается все сильнее. Но он остается, глядя на горизонт, где низкие тучи меняют цвет с темно-пурпурного на ночной.

Я устремляю взгляд в ту же точку.

— Если бы ты мог снять проклятие, ты бы сделал это?

Вейл шевелится, упираясь сапогом в снег.

— Я не могу его снять.

— Я это понимаю. — Но впервые я хочу понять и его тоже. Я подтягиваю колени к груди, пытаясь сберечь те крохи тепла, что у меня остались. — Но ты бы хотел? Сломать корону? Вернуть струну сердца?

Мышца на его шее дергается.

— Нет.

Этот ответ леденит меня сильнее, чем зимняя стужа.

— Почему?

Рот Вейла сжимается, и на секунду мне кажется, что он не ответит. Затем он едва заметно кивает, и это одно из тех сдержанных движений, которые говорят о том, что даже он признает: он должен мне ответы.

— Я хожу по этой земле очень долго, Элара, — тихо говорит он. — Достаточно долго, чтобы видеть вещи, которым под силу поразить даже Смерть. Был человек, фермер, который любил свою жену с силой, граничащей с поклонением, — он делает вдох. — А потом он застал ее в постели со своим братом.

Я смотрю на него искоса, наблюдая, как его лицо бледнеет, покрывается пятнами, медленно обнажает кости под кожей.

— Что он сделал?

— Он задушил его. — Челюсть Вейла двигается, и в первых чистых лучах луны проглядывает оскал зубов. — Чувство вины свело его с ума. Я смотрел, как он спивается, а потом… я смотрел, как он избивает ту самую женщину, которую, по его словам, боготворил.

Я просто киваю, хотя бы потому, что эта история меня не шокирует. Я хоронила последствия подобных драм — женщин, чьи синяки расцветали под хлопковой тканью, как темные цветы.

— Была еще одна женщина, — продолжает он. — Муж бросил ее, оставив с двумя новорожденными младенцами. Она любила его так сильно, что не могла дышать без него, — его голос ломается, теплота интонации Вейла медленно сменяется гулким скрежетом Смерти. — В одно ненастное весеннее утро я смотрел, как она баюкает их, по одному на каждой руке, и идет под дождем к реке, вздувшейся от талого снега. — Смерть качает головой, половина кудрей уже исчезла с его черепа. — Она заходила все глубже и глубже, плача и взывая к мужу, к своей любви… пока течение не затянуло их под воду и не принесло их души прямиком ко мне.

Ветер снова завывает.

Все тело прошивает дрожью, отдаваясь в короне, что впилась в голову. Снег тает на шерсти от нее, обдавая кожу сырым холодом, от которого зубы начинают стучать. Чем больше я слушаю, тем меньше его «бездушность» кажется трагической ошибкой.

Это выглядит как отказ. Защита.

— Когда я вел эти крошечные чистые души, мне пришло в голову, — тихо говорит Смерть, и его пальто сливается с тьмой, что расширяется и сходится складками, — что любовь приносит лишь утрату, горе и безумие, — он смотрит на свою руку, пальцы которой белеют костьми. Он не спешит скрывать это от меня, словно слишком истощен, чтобы бороться с правдой сегодня ночью. — Когда Имон погиб от королевского меча, я лишь мельком узнал эту агонию.

Воспоминание о лодочнике нависает надо мной, как еще одни похороны — сначала тихие, а затем обрушивающиеся всем весом. Это не мое горе, не совсем, но оно все равно поселяется внутри, пристраиваясь рядом с горем по Дарону, словно так и должно быть. И, возможно, так оно и есть.

— И все же этого хватило, чтобы я зарекся когда-либо снова чувствовать подобную боль. — Смерть наконец смотрит на меня. Его глаза темны, белки поглощены наступающей тенью пустых глазниц. — Я… я не хочу любить, Элара.

Кивнув, я перевожу взгляд на могилу Дарона. Вид заснеженного холмика заставляет меня вздрогнуть снова. Горе загоняет дрожь в самые кости. Да, я понимаю, что он имеет в виду. Но если бы мне дали шанс, вырвала бы я эту боль утраты из своей груди? Если бы это означало отказаться от любви к Дарону?

Этот вопрос вызывает в голове его голос из глубин могилы — эхо настолько четкое, что оно почти заглушает свист ветра. Дарон говорил, что скорбь — это просто любовь в траурном платье.

Он поворачивается ко мне — огромный, но почему-то не пугающий, просто мужчина, сидящий рядом со мной на снегу. И впервые я не воспринимаю его как что-то двойственное. Просто Смерть, и привычность этого проникает глубоко в костный мозг, позволяя позвоночнику расслабиться с долгим, содрогающимся выдохом.

С этим выдохом последние силы покидают меня. Я просто перестаю бороться с земным притяжением и заваливаюсь на бок, прижимаясь к его теплому плечу. Сильная дрожь все еще бьет меня, зубы выстукивают пустой ритм, а снег кружится густыми, ослепляющими хлопьями.

Смерть поднимает взгляд к бурлящему небу. С мучительной медлительностью он снова смотрит на меня и поднимает руку. Тяжелая тьма его плаща разворачивается вокруг, укрывая плечи и отсекая ветер. Он прижимает меня к себе рукой, крепко обхватывая за талию. Затем тянет еще ближе.

И перемещает меня с замерзшей земли к себе на колени, вплотную к плотному жару своей груди. Звук его долгого выдоха срывается с губ.

— Лучше?

— Да.

Я, не задумываясь, утыкаюсь лицом в изгиб его плеча, подтягивая колени, чтобы стать совсем маленькой в его крепких объятиях. Давящее пространство горя в груди начинает смещаться, вытесняемое томным теплом. Чувством, пугающе похожим на то, что я испытала однажды в башне…

Моя рука сама собой поднимается, пальцы цепляются за складки ткани на его груди. Это ощущение тяжести кажется странно… утешительным.

— Ты утащил его душу в темную бездну?

Смерть смотрит на меня сверху вниз, темная бровь хмурится у самого края глазницы.

— О чем ты?

— Дарона. — Имя брата тонет в беззвучном всхлипе. — Ты утащил его в темную бездну, как обещал сделать со мной?

Он издает долгий вздох, плечи его опускаются.

— Нет никаких темных бездн, Элара. Место, куда уходят души… у него нет границ, нет структуры, как у этого мира, но…

Долгая пауза, за которой следует движение обнаженной челюсти.

— Это нельзя описать ни одним словом смертных. Это просто… покой. Возвращение к единому целому, — скрипнув зубами, он медленно качает головой. — Я… я не знаю, зачем это сказал. Из-за гнева. Или чего-то другого.

Я киваю, даже не пытаясь сосчитать, сколько всего я наговорила ему в гневе… или под влиянием чего-то другого.

— Мама сказала, ты был с ним. Что ты велел ему не бояться.

— Со мной или без меня, он и так уходил без страха. — Выражение его лица смягчается, становясь нечитаемым. — Благодаря тебе.

— Мне? Почему… — всхлип застревает в горле. — Меня там даже не было.

Он поджимает то немногое, что осталось от верхней губы, и костлявыми пальцами осторожно, но настойчиво расчесывает мои волосы.

— Дарон много говорил о тебе в свои последние минуты, — шепчет он. — Он рассказывал, что ты всегда шутила с ним о смерти, даже когда гниль забиралась на его пальцы. Ты заменяла его страх смехом. И когда Смерть пришла, он принял меня как… как мужа своей сестры. Как желанного родственника.

Маленький крик вырывается из моего горла — колючий и острый, прорывая плотину многодневного оцепенения. Слезы текут из глаз, обжигая замерзшие щеки так сильно, что каждая капля кажется колким осколком. Я окончательно ломаюсь и рыдаю, уткнувшись ему в грудь, издаю надрывный, уродливый звук полного отчаяния.

Смерть замирает. Затем он шевелится с явным беспокойством, словно вся эта бездна моей человеческой боли нечто такое, что он не в силах вынести.

— Я… Тебе пора внутрь. — Его руки перемещаются на мою талию, твердо и решительно, он пытается осторожно отстранить меня от своего тепла и вернуть на холодный снег. — Мне пора.

— Нет! — Мои пальцы сжимаются на его плаще. Я дергаю изо всех сил, сопротивляясь, и вжимаюсь еще глубже в эти руки, которые почему-то кажутся единственным вечным и надежным убежищем. — Не уходи. Не оставляй меня снова одну. — Я смотрю на него, и его лицо расплывается передо мной пятном гладкой кожи и кости. — Пожалуйста, останься.

Смерть колеблется.

Его взгляд скользит по моему заплаканному лицу, отражая тысячу разных чувств, которые он, по его словам, не способен испытывать. Он смотрит на то, как я цепляюсь за его плащ, затем снова в мои глаза. Его рука соскальзывает с моих волос и обхватывает челюсть, а большой палец смахивает свежую слезу.

Он кивает. Одно-единственное серьезное движение.

Этот жест заставляет наши лица сблизиться. Так близко, что даже ветер затихает в узком пространстве между нами. И в этой тяжелой неподвижности что-то меняется. Будто яркая вспышка. Теплый разворот. Ощутимое на физическом уровне переплетение.

Я не знаю, кто двигается первым. Возможно, мы оба подаемся вперед, позволяя этой пропасти исчезнуть. Мои губы встречаются с плотью и костью в дрожащем, отчаянном порыве, за чем следует сладкий и болезненный вкус тоски и утраты.

На мгновение Смерть замирает. Но затем с мучительной медленностью отстраняется. Не уходит, а лишь… прерывает контакт, и вот он уже снова прижимается своим лбом к моему.

— Нет, — шепчет он голосом, полным такой тревоги, что она едва не ломает меня. — Не сейчас, когда горе притупило твои чувства. Это я понимаю. Лучше не делать того, о чем ты можешь пожалеть утром.

Я киваю. Горечь отказа смягчается этой деликатной правдой, искренней заботой в его словах. Я устала до мозга костей. Поэтому просто на миг закрываю глаза и прижимаюсь щекой к твердому жару его груди. Но когда я снова открываю глаза, угол обзора меняется, открывая нечто, чего раньше не было.

Не так.

Когда я с силой рванула его плащ, он перекосился, обнажив два изогнутых, пронзительно-белых ребра. За ними ровно бьется сердце в ритмичном барабанном бое, который я чувствую кожей головы. Но не этот ритм заставляет меня задержать дыхание.

А струны, прикрепленные к нему. Первая такая, какой я ее помню: единственная, прочная линия, непоколебимая и целая. Но вторая…

Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд сквозь остатки слез. Кажется, тысячи ниточек сплелись воедино в хаотичный мерцающий канат из красного шелка. Лишь несколько разрозненных ворсинок дрожат в такт его дыханию там, где раньше был разрыв.

Нет… не дрожат…

Тянутся.

Они тянутся друг к другу, растягиваются, пытаясь срастись. Когда это произошло? Как?

Мое сердце пропускает удар.

Что это значит?

Моя жена обладает невыносимым талантом чинить вещи, которые по всем правилам должны оставаться разрушенными. — Голос Вейла эхом отдается в моей голове с силой, которая, кажется, заставляет вибрировать корону. — Это пугает сильнее, чем ты можешь себе представить

Я проглатываю дрожь в голосе, прежде чем снова взглянуть на него.

— Почему ты остался с Дароном?

Его челюсть на мгновение сжимается — движение кости под кожей отчетливо видно в полумраке, будто он подбирает слова, способные объяснить то чувство, которое он отказывается признавать.

— Не знаю. — Наконец он снова устремляет взгляд вдаль. — Это ничего не значит.

Я прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как учащается сердцебиение. И я не знаю, солгал ли он мне снова… или солгал самому себе.