Как-то мартовским утром Ругон сидел у себя в кабинете в Министерстве внутренних дел, погрузившись в составление секретного циркуляра[51], который завтра надо было разослать префектам. Он останавливался, пыхтел, с силой нажимая пером.

– Жюль, подскажите мне синоним слова «власть», – сказал он. – Что за дурацкий язык, у меня в каждой строчке – «власть».

– Ну, «правление», «правительство», «империя», – ответил молодой человек, улыбаясь.

Жюль д’Эскорайль, которого Ругон взял к себе в секретари, разбирал почту на углу письменного стола. Он осторожно вскрывал конверты перочинным ножом, просматривал письма и раскладывал их отдельными пачками. Перед камином, где ярко горел огонь, сидели полковник, Кан и Бежюэн. Удобно устроившись в креслах, все трое грели ноги и не говорили ни слова. Они чувствовали себя как дома. Кан читал газету. А друзья его, блаженно развалившись, глядели на огонь и лениво крутили пальцами.

Ругон поднялся, взял с маленького столика стакан воды и выпил его залпом.

– Не знаю, что такое я съел вчера, – пробормотал он. – Мне кажется, я способен выпить всю Сену.

Он не сразу уселся на свое место, а прошелся по кабинету, переваливаясь всем своим грузным телом. Паркет под толстым ковром глухо сотрясался от тяжести его шагов. Подойдя к окну, он раздвинул зеленые бархатные занавеси, чтобы впустить побольше света. Затем на самой середине огромной комнаты, мрачной, выцветшей и пышной, словно в наемном дворце, он закинул руки за голову и потянулся, с наслаждением вдыхая этот административный воздух, впивая запах власти, до которой наконец добрался и которым все здесь было напоено. Он вдруг засмеялся; он смеялся невольно, точно его щекотали под мышками, смеялся все громче и громче, и смех его звучал торжеством. Услышав, что он смеется, полковник и его друзья повернулись и молча закивали ему.

– А хорошо все-таки! – простодушно сказал Ругон.

Когда он снова уселся за громадный палисандровый стол, явился Мерль. Курьер в черном фраке и белом галстуке имел вполне приличный вид: чисто выбрит, на подбородке ни волоска, лицо важное.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – тихо проговорил он, – там префект Соммы…

– Ну его к черту! Я работаю, – грубо ответил Ругон. – Подумать только – ни минуты покоя!

Мерль, ничуть не смутившись, продолжал:

– Господин префект уверяет, что ваше превосходительство вызвали его. Там еще префекты Ньевра, Шера и Юра́.

– Ну и пусть подождут. Они для того и существуют, – произнес очень громко Ругон.

Курьер вышел. Жюль д’Эскорайль улыбнулся. Друзья, сидевшие у камина, развалились еще удобней – им тоже понравился ответ министра. Тот был польщен успехом.

– В самом деле, я занимаюсь префектами уже месяц… Пришлось вызвать сюда их всех. Целая ватага, скажу вам! Среди них попадаются круглые дураки, но зато они очень послушны. Надоели они мне до крайности… Впрочем, я сегодня пишу как раз им.

И он снова принялся за циркуляр. В жарком воздухе комнаты слышался только скрип гусиного пера да легкий шорох конвертов, вскрываемых д’Эскорайлем. Кан стал читать другую газету; полковник и Бежюэн клевали носом.

За стенами министерства молчала напуганная Франция. Призывая Ругона к власти, император потребовал от него строгости. Он знал его железную руку. Наутро после покушения он сказал ему с ожесточением человека, избежавшего смертельной опасности: «Никаких послаблений! Надо, чтобы вас боялись!» И он вооружил Ругона безжалостным Законом об общественной безопасности[52], который разрешал ссылать в Алжир или высылать за пределы Империи каждого замешанного в политическом деле. И хотя в преступлении на улице Лепелетье руки французов не были повинны, республиканцев Франции вылавливали и ссылали на каторгу. Было решено одним махом расправиться с десятью тысячами «подозрительных», забытых 2 декабря. Рассказывали о мятежах, которые готовила революционная партия; говорили, что захвачены документы и оружие. С середины марта в Тулоне посадили на корабли триста восемьдесят человек, теперь каждую неделю отправлялось судно с арестованными. Страна трепетала, затянутая грозовой тучей террора, которая, клубясь, выплывала из кабинета, обитого зеленым бархатом, где смеялся и потягивался Ругон.

Никогда великий человек не испытывал такого удовлетворения. Он чувствовал себя хорошо, он толстел – здоровье вернулось к нему вместе с властью. Идя по ковру, он крепко ступал пятками, чтобы во всех концах Франции слышали его тяжкий шаг. Ему хотелось, чтобы, когда он ставил на столик пустой стакан, бросал перо, шевелился, страна содрогалась. Ему нравилось в благодушном окружении друзей ковать громы, внушать ужас и душить целый народ толстыми пальцами выскочки-буржуа. В одном циркуляре он писал: «Пусть будут спокойны все добрые, пусть трепещут одни злонамеренные». Он играл роль Господа Бога, осуждая одних и спасая других своей пристрастной рукой. Его обуяла великая гордость; поклонение своей силе и уму стало у него настоящим культом. Он безмерно наслаждался самим собой.

В толчее людей Второй империи Ругон давно уже заявил себя сторонником сильной власти. Его имя означало крайние меры, преследования, отказ от всяких свобод, произвол правительства. И поэтому, узнав, что он стал министром, никто не заблуждался насчет его будущей политики. Однако своим близким он признавался, что для него это скорее дело потребности, чем убеждения. Он так желал власти и она была ему так необходима при его жажде повелевать, что он не мог от нее отказаться, на каких бы условиях она ни была ему предложена. Управлять, поставить пяту на шею толпе – вот в чем состояло его первейшее честолюбие; все остальное – второстепенные частности, к которым он всегда мог приноровиться. У него была одна страсть – главенствовать. Но сейчас обстоятельства, при каких он возвратился в правительство, еще увеличили для него радость успеха; он получил от императора полную свободу действий, он осуществил свое давнишнее желание управлять людьми при помощи кнута, словно каким-нибудь стадом. Ничто не веселило его более, чем сознание, что его ненавидят. И подчас, когда его величали тираном, он улыбался и многозначительно заявлял:

– Если я когда-нибудь стану либералом, люди, пожалуй, скажут, что я изменился.

Но самым высшим наслаждением Ругона было торжествовать победу в кругу своей клики. Он готов был забыть Францию, чиновников, стоявших перед ним на коленях, толпу просителей, осаждавших его дверь, лишь бы упиваться постоянным восхищением десятка близких людей. В любой час дверь его кабинета была открыта для них, он позволял им заседать в его креслах, даже за его собственным столом, и был доволен, что они беспрестанно, как верные псы, попадались ему под ноги. Министром был не только он, но и все они, потому что они являлись придатком к нему самому. Победа была одержана: за это время связи между ними понемногу укреплялись; теперь он ревниво любил своих друзей. Силу свою он полагал в том, чтобы не быть одному; он ощущал, как грудь его ширится от их честолюбий, он забывал свое тайное презрение к ним и стал признавать их умными и сильными, по своему подобию. Ему больше всего хотелось, чтобы в их лице уважали его самого, и он защищал их с такой горячностью, с какой защищал бы собственные руки и ноги. Их ссоры были его ссорами. Под конец он даже стал преувеличивать их преданность и с улыбкой вспоминал, как долго они ратовали за него. Не заботясь о себе, он распределял лакомые куски среди своей клики; ему нравилось осыпать ее милостями и таким образом распространять вокруг сияние своей славы.

В огромной теплой комнате царило молчание. Д’Эскорайль, прочтя адрес на одном из писем, которые он разбирал, протянул ему конверт, не вскрывая.

– Письмо от моего отца, – сказал он.

Маркиз в преувеличенно почтительных выражениях благодарил Ругона за то, что тот взял Жюля под свое начало. Ругон медленно прочитал две мелко исписанные страницы. Затем сложил письмо, опустил в карман и, принимаясь снова за работу, спросил:

– Нет ли письма от Дюпуаза?

– Есть, сударь, – ответил секретарь, разыскав письмо среди многих других. – Он начинает разбираться в своей префектуре. Пишет, что департамент Де-Севр и особенно город Ниор нуждаются в том, чтобы ими управляла твердая рука.

Ругон пробежал письмо. Дочитав его, он пробурчал:

– Разумеется, он получит полномочия, о которых просит. Не отвечайте, не стоит. Мой циркуляр предназначается для него.

Он снова взялся за перо, подыскивая заключительные фразы. Дюпуаза пожелал стать префектом в Ниоре, на своей родине. И теперь министр, принимая важные решения, прежде всего думал о департаменте Де-Севр и управлял всей Францией, согласуясь с советами и требованиями старого приятеля по годам бедствий. Он заканчивал секретное письмо к префектам, когда Кан вдруг закричал сердито:

– Что за мерзость! – И, хлопнув рукой по газете, обратился к Ругону: – Вы читали? Тут в самом начале статья, возбуждающая низкие страсти. Послушайте, что в ней говорится: «Карающая рука должна быть рукой непорочной, ибо когда несправедлив суд, то общественные связи расторгаются сами собой». Понимаете? А хроника происшествий! Там рассказывается, как одну графиню увез сын лабазника! Нельзя пропускать таких вещей в газеты! Это подрывает в народе уважение к высшим сословиям.

Тут вмешался д’Эскорайль:

– А повесть еще ужасней[53]. Там идет речь о благовоспитанной женщине, обманывающей своего мужа. Писатель не заставил ее даже испытать угрызений совести.

Ругон сделал грозное движение.

– Да-да, мне уже говорили об этом, – сказал он. – Вы, наверное, заметили, что некоторые места я отметил красным карандашом. И ведь это наша газета! Мне каждый день приходится выправлять в ней строку за строкой. Ох! Самая лучшая из них ничего не стоит, все их надо бы прихлопнуть. – И прибавил, строго поджав губы: – Я послал за главным редактором. Жду его к себе.

Полковник взял газету из рук Кана, выразил свое негодование и передал Бежюэну, который возмутился в свою очередь. Ругон размышлял, опершись локтями на стол и полузакрыв глаза.

– Кстати, – сказал он, поворачиваясь к своему секретарю, – бедняга Югенен вчера умер. Освободилось место инспектора. Надо кого-нибудь назначить. – И, заметив, что трое друзей у камина быстро подняли голову, добавил: – О, место неважное, шесть тысяч франков. Правда, там и делать-то совсем нечего.

Но тут его перебили. Дверь соседнего кабинета открылась.

– Входите, входите, господин Бушар! – воскликнул Ругон. – Я только что собирался послать за вами.

Бушар, с неделю тому назад назначенный начальником отделения, принес свой доклад о мэрах и префектах, добивавшихся ордена Почетного легиона. Ругону нужно было распределить между самыми достойными двадцать пять офицерских и кавалерских крестов. Он взял доклад, внимательно прочел список имен и начал листать дела представляемых к награде. Тем временем начальник отделения подошел к камину и пожал руки присутствующих. Затем, повернувшись спиной к огню, поднял полы сюртука и стал греть себе ляжки.

– Вот мерзкий дождь! – пожаловался он. – Весна будет поздняя.

– Просто потоп, – сказал полковник. – Предчувствую приступ подагры, у меня всю ночь стреляло в левой ноге.

Помолчали.

– Что жена? – опросил Кан.

– Благодарю вас, здорова, – ответил Бушар. – Она, кажется, хотела заехать сегодня.

Опять помолчали. Ругон листал бумаги. Дойдя до одного имени, он остановился:

– Изидор Годибер… Это тот, что пишет стихи?

– Вот именно! – сказал Бушар. – Он мэр города Барбевиля с тысяча восемьсот пятьдесят второго года. На каждое счастливое событие, на свадьбу императора, на родины императрицы, на крещение принца Империи он присылает их величествам прекрасные оды.

Министр презрительно скривился, но полковник заметил, что он читал эти оды и, по его мнению, они остроумны. Он даже процитировал ту, в которой император сравнивался с бенгальским огнем. И без всякого перехода, несомненно для личного удовольствия, эти господа пустились вполголоса восхвалять императора. Теперь они стали ярыми бонапартистами – вся клика. Двое кузенов – полковник и Бушар – помирились и больше не шпыняли друг друга принцами Орлеанскими и графом Шамбором; зато теперь они наперебой состязались в своих похвалах императору.

– Ну нет, этот не годится! – воскликнул вдруг Ругон. – Жюслен – это ставленник Марси. К чему мне награждать друзей моего предшественника?

И он вычеркнул имя, так нажав пером, что продрал бумагу.

– Однако, – спохватился он, – надо найти кого-нибудь… Это офицерский крест.

Сидевшие у камина не шевельнулись. Д’Эскорайль, несмотря на свою молодость, неделю тому назад получил крест кавалера; Кан и Бушар имели уже офицерские кресты, полковник недавно удостоился наконец звания командора.

– Кому же дать офицерский крест? – повторил Ругон и снова стал рыться в бумагах. Он остановился, словно пораженный внезапною мыслью.

– А вы тоже как будто мэр, господин Бежюэн? – спросил он.

Бежюэн лишь кивнул раз-другой. За него ответил Кан:

– Ну конечно; он мэр Сен-Флорана, той местности, где у него хрустальный завод.

– Тогда дело в шляпе, – сказал министр, обрадованный возможностью протолкнуть одного из своих. – В самом деле, у него ведь только кавалерский крест. Бежюэн, вы никогда ни о чем не просите. Мне всегда приходится заботиться о вас.

Бежюэн улыбнулся и поблагодарил. Он действительно никогда ни о чем не просил. Но он постоянно был здесь, под рукой, молчаливый и скромный, поджидая, не перепадет ли чего, и подбирал все.

– Леон Бежюэн, не так ли? Впишем его вместо Пьера-Франсуа Жюслена, – сказал министр, производя замену имен.

– Бежюэн, Жюслен – это в рифму, – заметил полковник.

Шутка показалась всем очень тонкой. Они долго смеялись. Наконец Бушар унес подписанные бумаги. Ругон поднялся: у него всё ныли ноги; в дождливые дни, говорил он, это его очень мучило. Между тем время шло; из всех отделов доносилось отдаленное жужжание. Торопливые шаги пересекали соседние комнаты, двери открывались и закрывались. Долетало шушуканье, заглушенное драпировками. Приходили другие чиновники, тоже приносившие бумаги на подпись. Эта сутолока означала, что административная машина работает полным ходом и что здесь производится чрезвычайное количество разных бумаг, пересылаемых из отделения в отделение. И по-прежнему среди этого оживления за дверью приемной висело тяжелое молчание двадцати с лишком человек, безропотно дремавших под присмотром Мерля в ожидании, когда его превосходительство соизволит их принять. Охваченный лихорадкой деятельности, Ругон метался между этими людьми. Огромный, с самоуверенным лицом и жирной шеей, брызжущий силой, он вполголоса отдавал какие-то приказания в углу кабинета, внезапно обрушивался потоком бешеных слов на какого-нибудь чиновника, распределял работу и с размаху решал дела.

Появился Мерль; его важного спокойствия не мог бы поколебать даже самый грубый прием.

– Господин префект Соммы… – начал он.

– Опять! – яростно перебил Ругон.

Курьер склонился, выжидая возможности вставить слово.

– Господин префект Соммы просил узнать, может ли ваше превосходительство принять его сегодня. В противном случае он просит ваше превосходительство назначить ему час на завтра.

– Я его приму сегодня. Пусть потерпит, черт подери!

Дверь кабинета оставалась приоткрытой, и в щелку видна была приемная – просторная комната с большим столом посередине и с длинными рядами красных бархатных кресел вдоль стен. Все кресла были заняты; какие-то две дамы даже стояли у стола. Головы осторожно повернулись, и в кабинет министра скользнули просительные взгляды, горевшие желанием войти. У дверей префект Соммы, маленький бледный человечек, разговаривал со своими коллегами из Шера и Юра. Так как он приподнялся, без сомнения полагая, что будет сейчас принят, Ругон поспешил сказать Мерлю:

– Через десять минут, слышите? Сейчас я никого не могу принять.

Он еще не договорил, как вдруг заметил, что через приемную идет Белен д’Оршер. Быстро шагнув ему навстречу, Ругон втащил его за руку в кабинет и закричал:

– Ну входите же, дорогой друг! Вы только что приехали, вам не пришлось ждать? Что нового?

Дверь закрылась при оторопелом молчании приемной. Ругон и Белен д’Оршер вели вполголоса беседу у окна. Судья, недавно назначенный первым председателем парижского суда, надеялся на пост министра юстиции, но император, которого прощупывали на этот предмет, оставался непроницаем.

– Хорошо, хорошо, – сказал Ругон уже громко. – Отличное известие. Я все сделаю, обещаю вам.

Он проводил его через свои личные апартаменты. Вновь появился Мерль и доложил:

– Господин Ла Рукет.

– Нет-нет, я занят; он мне надоел! – сказал Ругон, энергическим жестом приказывая курьеру закрыть дверь.

Ла Рукет отлично все слышал. Тем не менее, улыбаясь и протягивая руку, он проник в кабинет:

– Как поживаете, ваше превосходительство? Меня послала сестра. Вчера в Тюильри у вас был усталый вид. Вы знаете, в следующий понедельник на половине императрицы будут играть «пословицы». У моей сестры есть роль. Комбело уже придумал костюмы. Вы придете, не правда ли?

Он просидел целых четверть часа; мягкий, приветливый, он лебезил перед Ругоном, величая его то «ваше превосходительство», то «дорогой учитель». Потом рассказал несколько анекдотов из быта мелких театриков, похвалил одну танцовщицу и попросил замолвить за него словцо владельцу табачной фабрики, чтобы получать хорошие сигары. И под конец, шутки ради, рассказал ужасающую сплетню о де Марси.

– Все-таки он очень мил, – объявил Ругон, когда молодой депутат вышел. – Я сейчас пойду и освежу себе лицо водой. У меня горят щеки.

Он исчез за портьерой. Послышались громкие всплески воды. Он фыркал, пыхтел. Тем временем д’Эскорайль, окончив разборку писем, вынул из кармана пилку с черепаховой ручкой и начал старательно отделывать ногти. Бежюэн и полковник разглядывали потолок, так глубоко погрузившись в кресла, что казалось, им никогда оттуда не выбраться. Кан рылся в куче газет, лежавших рядом на столике, листал их, читал заголовки и отодвигал в сторону. Наконец он встал.

– Вы уходите? – спросил Ругон, появляясь из-за портьеры и вытирая лицо полотенцем.

– Да, – ответил Кан. – Газеты я просмотрел – мне пора.

Ругон попросил его задержаться. Он тоже отвел его в сторону и объявил, что на следующей неделе непременно съездит в Де-Севр на открытие постройки железной дороги из Ниора в Анжер. Ехать туда его заставляли разные причины. Кан просиял. В первых числах марта он наконец получил концессию. Теперь надо было начинать дело, и он понимал, какую торжественность придаст присутствие министра церемонии открытия, заранее разработанной им в подробностях.

– Значит, решено; я рассчитываю на вас – вы произведете у нас первый взрыв, – сказал он, уходя.

Ругон опять уселся за стол. Он заглянул в список просителей. За дверью в приемной ожидание все нарастало.

– У меня остается не более четверти часа, – пробормотал он. – Ну, приму, кого успею.

Он позвонил и сказал Мерлю:

– Попросите господина префекта Соммы. – Но, заглянув еще раз в список, тут же спохватился: – Постойте, неужели здесь господин и госпожа Шарбоннель? Пусть войдут.

Слышно было, как курьер вызвал: «Господин и госпожа Шарбоннель!» Провожаемые удивленными взглядами всей приемной, двое буржуа из Плассана переступили порог. Шарбоннель был во фраке с прямоугольными фалдами и бархатным воротником. На госпоже Шарбоннель было шелковое платье цвета пюс и шляпа с желтыми лентами. Они терпеливо выждали два часа.

– Надо было передать вашу визитную карточку, – сказал Ругон. – Мерль вас знает.

Они забормотали что-то, все повторяя «ваше превосходительство», но он не дал им кончить и весело закричал:

– Победа! Государственный совет вынес решение. Мы одолели нашего страшного епископа.

Старая женщина так взволновалась, что принуждена была сесть. Муж оперся на спинку кресла.

– Я узнал это вчера вечером, но мне хотелось самому сообщить вам приятную новость, и поэтому я попросил вас приехать сегодня. Каково? Неплохо ведь, когда с неба на вас сваливаются пятьсот тысяч франков!

Он шутил, его радовали их растерянные лица. Наконец госпожа Шарбоннель вымолвила робким голосом:

– Это уж окончательно? Наверняка? Процесс не возобновится снова?

– Нет-нет, будьте покойны. Наследство ваше.

Он рассказал им кое-какие подробности. Опираясь на наличие законных наследников, Государственный совет не утвердил завещательных прав сестер монастыря Святого Семейства и отменил дарственную запись, сделанную, по-видимому, без соблюдения всех необходимых формальностей. Монсеньор Рошар пришел в бешенство. Ругон встретил его накануне у своего собрата, министра народного просвещения, и сейчас смеялся, вспоминая его яростные взгляды. Победа над прелатом ужасно забавляла его.

– Видите, он меня не съел, – прибавил он. – Я слишком толст. Впрочем, у нас с ним еще не все кончено. Это видно по его глазам. Такой человек ничего не забудет. Но это уж мое дело.

Шарбоннели кланялись, рассыпаясь в любезностях. Они объявили, что сегодня вечером едут. Их охватило вдруг страшное беспокойство: за домом кузена Шевассю в Фавероле смотрела старая служанка, очень набожная и очень преданная монастырю Святого Семейства; узнав об исходе процесса, из их дома могли растащить ценные вещи. Ведь монахини эти способны на все.

– Конечно, уезжайте сегодня же, – ответил министр. – Если что-нибудь окажется неладно, пишите.

Он встал проводить их. Когда дверь в приемную открылась, он заметил удивление на лицах: префект Соммы обменялся улыбкой со своими коллегами из Шера и Юра, дамы у стола презрительно поджали губы. Тогда он громко и резко сказал:

– Вы мне напишете, не так ли? Помните, я всегда к вашим услугам… А когда будете в Плассане, передайте моей матери, что я здоров.

Он прошел через всю приемную и проводил их до противоположной двери с целью внушить всем просителям, что этих людей следует уважать. Он ничуть не стыдился их; даже гордился тем, что, будучи уроженцем маленького городка, властен теперь возвеличить превыше меры своих земляков. Просители и чиновники вставали, когда они проходили мимо, и кланялись шелковому платью цвета пюс и фраку с прямоугольными фалдами.

Вернувшись в кабинет, он заметил, что полковник поднимается с кресла.

– До вечера, – сказал полковник. – У вас что-то уж слишком жарко.

Он подошел к Ругону и шепнул ему на ухо несколько слов. Дело касалось его сына Огюста, которого полковник хотел взять из училища, потеряв надежду, что тот когда-нибудь сдаст выпускной экзамен. Ругон обещал принять его на службу в министерство, хотя обычно от чиновников требовался диплом об окончании школы.

– Ладно, ладно, приведите его, – сказал Ругон. – Я обойду формальности. Придумаю какую-нибудь лазейку. Ему сразу же дадут деньжат, раз вам это нужно.

Бежюэн остался у камина. Подкатив кресло поближе к огню, он устроился поудобней, как будто не замечая, что комната постепенно пустеет. Он всегда оставался последним и задерживался, когда все уже уходили, в надежде вытянуть еще какую-нибудь подачку.

Мерль снова получил приказание вызвать префекта Соммы. Но вместо того чтобы направиться к двери, Мерль приблизился к письменному столу и проговорил с приятной улыбкой:

– С позволения вашего превосходительства, я хотел бы выполнить небольшое поручение.

Ругон оперся локтями на стол и приготовился слушать.

– Это от госпожи Коррер… Я заходил к ней сегодня утром. Она лежит, у нее нарыв в таком неудобном месте и очень большой. Чуть не с кулак! Ничего опасного, но она очень страдает, потому что кожа у нее очень нежная…

– И что же? – спросил министр.

– Я даже помог кухарке перевернуть ее. Но у меня ведь служба… Она, видите ли, очень тревожится; ей хотелось бы поговорить с вашим превосходительством о своих прошениях. Когда я уходил, она меня подозвала и сказала, что с моей стороны будет очень любезно, если я сегодня вечером после службы сообщу ей, как решились ее дела. Если бы вы, ваше превосходительство, были так добры…

Министр спокойно повернулся:

– Господин д’Эскорайль, подайте-ка мне дело, вот из того шкафа.

Это было дело мадам Коррер, огромная серая папка, до отказа набитая бумагами. Там были письма, предложения, просьбы, написанные самыми различными почерками по разным правилам правописания: просьбы о табачных лавках, почтовых ларьках, просьбы о вспомоществованиях, выдачах, пенсиях и пособиях. На полях всех листков были приписки госпожи Коррер – пять-шесть строчек, скрепленных размашистой мужественной подписью.

Ругон листал дело и перечитывал в конце писем пометки красным карандашом, сделанные его рукой.

– Пенсия госпоже Жалагье увеличена до тысячи восьмисот франков; госпожа Летюрк получила табачную лавку… Поставки от госпожи Шардон приняты… Для госпожи Тетаньер пока нет ничего… А! Скажете также, что я устроил дело девицы Эрмини Бийкок. Я о ней говорил; дамы соберут приданое, необходимое для свадьбы с соблазнившим ее офицером.

– Тысяча благодарностей вашему превосходительству, – сказал Мерль, кланяясь.

Когда он выходил, в дверях показалась прелестная белокурая головка в розовой шляпке.

– Можно войти? – спросил нежный голосок.

Госпожа Бушар вошла, не дожидаясь ответа. В приемной не оказалось курьера, и она прошла прямо в кабинет. Ругон усадил ее, назвав «моя милая детка», и на миг задержал ее маленькие ручки в перчатках в своих ладонях.

– У вас ко мне что-нибудь важное? – спросил он.

– Да-да, очень важное, – ответила она с улыбкой.

Тогда он велел Мерлю не впускать никого.

Д’Эскорайль, закончивший отделку ногтей, подошел поздороваться с госпожой Бушар. По ее знаку он нагнулся, и она быстро шепнула ему что-то. Молодой человек в ответ одобрительно кивнул. Он взял свою шляпу и сказал Ругону:

– Я пойду завтракать; больше, по-моему, никаких дел не осталось… Разве только то место инспектора… Надо назначить кого-нибудь.

Министр в нерешительности покачал головой:

– Да, надо кого-нибудь назначить. Мне уже называли кучу имен. Да я не люблю назначать тех, кого не знаю.

Он поглядел вокруг по углам комнаты, словно ища подходящего человека. Его взгляд вдруг остановился на Бежюэне, молчаливо и покойно расположившемся в кресле у камина.

– Господин Бежюэн! – позвал он его.

Тот кротко открыл глаза и не сдвинулся с места.

– Хотите быть инспектором? Я вам объясню: место на шесть тысяч франков, делать там нечего; его вполне можно совместить с вашими депутатскими обязанностями.

Бежюэн закивал. О да, он согласен. Когда дело было покончено, он задержался все-таки на несколько минут, чтобы разнюхать, не перепадет ли еще чего-нибудь. Но, почувствовав, что на сегодня уже все, он, медленно волоча ноги, удалился следом за д’Эскорайлем.

– Вот мы и одни! Ну, в чем дело, милая детка? – спросил Ругон хорошенькую госпожу Бушар.

Он выкатил кресло и уселся перед ней посреди кабинета. Теперь он рассмотрел ее туалет – платье из бледно-розового индийского кашемира, очень мягкое, облегавшее ее, как пеньюар, – оно не столько одевало, сколько раздевало ее. Нежная ткань колыхалась как живая на ее руках и груди; пышные складки мягкой юбки подчеркивали округлость ног. Это была нагота – искуснейшая, обдуманная и соблазнительная. Все было рассчитано: даже талия сделана повыше, чтобы резче выделить бедра. Из-под платья не виднелось ни краешка нижних юбок – на ней, казалось, вовсе не было белья. И при всем том она была чудесно одета.

– Ну, в чем дело? – повторил Ругон.

Она улыбнулась и, не произнося ни слова, откинулась на спинку кресла. Из-под розовой шляпки видны были завитые волосы, влажные белые зубы сверкали из-за полуоткрытых губ. Маленькое ласковое личико выражало страстную покорную просьбу.

– Я хочу попросить вас кое о чем, – проговорила она наконец и быстро прибавила: – Скажите сразу, что вы согласны!

Но он ничего не пообещал. Он хотел все же узнать, в чем дело. Он не доверял дамам. Она придвинулась поближе, и он стал расспрашивать:

– Значит, это что-то важное, раз вы не решаетесь сказать. Придется вас исповедать. Начнем по порядку. Это для мужа?

Она покачала головой, продолжая улыбаться.

– Черт возьми! Значит, для господина д’Эскорайля? Вы о чем-то сговаривались потихоньку.

Она опять ответила: «Нет». И даже сделала досадливую гримаску; он понял, что она нарочно отослала д’Эскорайля. Ругон недоумевал – не знал, что подумать. Тут она придвинула свое кресло поближе и оказалась между его колен.

– Послушайте… Вы не будете ворчать? Вы ведь меня любите немножко?.. Это для одного молодого человека. Вы его не знаете; я вам скажу его имя, как только вы дадите ему место… Ах, место совсем незначительное. Вам нужно только сказать слово, и мы будем бесконечно благодарны вам.

– Это кто-нибудь из ваших родственников? – спросил он снова.

Она вздохнула, томно посмотрела на него, вложила руки в его ладони и сказала тихо-тихо:

– Нет, это мой друг… Боже мой! Я так несчастна!

Она предавалась на его волю, она отдавалась ему с этим признанием. Эта сладострастная атака была очень умело задумана; она рассчитывала победить таким образом его малейшие колебания. Он подумал даже, что она нарочно сочинила эту хитрую историю, желая соблазнить его, предполагая, что так, едва вышедши из объятий другого, она покажется ему еще желанней.

– Но ведь это гадко! – закричал он.

Тогда быстрым и развязным движением она закрыла ему рот рукой без перчатки и вся прижалась к нему. На томном лице полузакрылись глаза. Одно колено обрисовалось под мягкой юбкой, скрывавшей тело не больше, чем тонкая ночная рубашка. Грудь трепетала под крепко натянутой тканью. Ему показалось, что она совсем голая лежит в его объятиях. Тогда он грубо схватил ее за талию, поставил на ноги посреди кабинета и сердито буркнул:

– Черт возьми, будьте же благоразумны!

Она стояла с побелевшими губами и глядела на него исподлобья.

– Да, это гадко и подло! Господин Бушар – прекрасный человек, он слепо вам доверяет… Нет, ни за что я не стану помогать вам обманывать мужа. Я отказываю, отказываю наотрез! Я делаю так, как говорю, я не бросаюсь словами, прелестная моя детка. Конечно, иногда проявляешь снисходительность. Пусть бы еще…

Он запнулся: у него чуть не вырвалось, что он допустил бы д’Эскорайля. Понемногу он успокоился, вновь обрел достойный вид и, заметив, что она дрожит, усадил ее в кресло, а сам стал перед ней и задал ей головомойку. Он прочел ей проповедь по всем правилам, в самых добропорядочных выражениях. Она-де нарушает законы Божеские и человеческие, стоит на краю пропасти, оскверняет семейный очаг, готовит себе старость, полную угрызений. И так как Ругону почудилась на ее губах легкая улыбка, он даже нарисовал ей картину такой старости: пропавшая красота, навеки опустошенное сердце и краска стыда на лице, обрамленном седыми волосами. Затем разобрал ее поступок с общественной точки зрения. Тут он был особенно суров; если чувствительное сердце могло еще служить ей оправданием, то дурному примеру, который она подавала, не было никакого прощения; и начались громы и молнии против мерзкого бесстыдства и распутства современного общества. Затем он заговорил о самом себе. Он является стражем законов и не может злоупотреблять властью для поощрения порока. По его мнению, правительство, отказавшееся от добродетели, неприемлемо. И он закончил вызовом: пусть его противники укажут хоть на один случай покровительства при его управлении, хоть на одну милость, которой у него добились бы путем интриги.

Хорошенькая госпожа Бушар слушала его, сжавшись и опустив голову; из-под розового колпачка ее шляпки виднелась только нежная шейка. Когда Ругон несколько поостыл, она поднялась и, ни слова не говоря, направилась к двери. При выходе, уже взявшись за ручку двери, она посмотрела на него, улыбнулась и прошептала:

– Его зовут Жорж Дюшен. Он старший конторщик в отделении мужа и хочет стать его помощником…

– Нет, нет! – закричал Ругон.

Тогда она ушла, обдав его долгим презрительным взглядом отвергнутой женщины. Она уходила не торопясь, медленно волоча платье, словно желая пробудить в нем позднее сожаление.

С усталым видом министр вернулся на место. Он сделал знак Мерлю следовать за собой. Дверь осталась полуоткрытой.

– Господин редактор «Слова нации», которого ваше превосходительство вызывали, только что прибыл, – сказал курьер, понижая голос.

– Прекрасно! – ответил Ругон. – Но сначала я приму чиновников, они давно здесь сидят.

В этот момент из личных апартаментов министра вышел лакей. Он объявил, что завтрак готов и что госпожа Делестан ожидает его превосходительство в гостиной. Министр быстро встал:

– Скажите, чтоб подавали! Что делать! Буду принимать потом. Я подыхаю с голоду.

Он заглянул в дверь. Приемная была полным-полна. Ни один чиновник, ни один проситель не тронулся с места. Трое префектов беседовали в своем углу; две дамы, утомившись стоять, опирались концами пальцев о доску стола; у стен – все те же лица, на тех же местах, такие же немые, с остановившимся взглядом, на фоне кресел, обитых красным бархатом. Он покинул кабинет, отдав Мерлю приказание задержать префекта Соммы и редактора «Слова нации».

Госпожа Ругон, которой слегка нездоровилось, накануне уехала на целый месяц на юг – ее дядя жил неподалеку от города По. Делестан около шести недель находился в Италии: он получил чрезвычайно важную командировку по делам сельского хозяйства. Поэтому министр пригласил Клоринду, давно желавшую поговорить с ним, к себе в министерство на холостяцкий завтрак.

Она терпеливо ждала, перелистывая трактат по административному праву, валявшийся на столе.

– У вас, наверное, уже сосет под ложечкой, – весело сказал он. – Я совсем захлопотался сегодня.

Подав ей руку, он провел гостью в столовую, такую огромную, что Клоринда не сразу разглядела маленький столик у окна, накрытый на два прибора. Прислуживали два высоких лакея. Ругон и Клоринда, оба умеренные в еде, быстро позавтракали: им подали редиску, по ломтику холодной лососины, потом котлетки и сыр. До вина они не дотронулись. По утрам Ругон не пил ничего, кроме воды. Они едва обменялись несколькими словами. Затем, когда лакеи, убрав со стола, подали кофе и ликеры, молодая женщина сделала знак глазами. Он отлично понял.

– Идите, – сказал он лакеям. – Я позвоню.

Лакеи вышли. Тогда она поднялась и стряхнула с юбки крошки хлеба. На ней было черное шелковое платье, чересчур просторное, все в оборках, сшитое так сложно, что она казалась словно упакованной в него, – нельзя было разобрать, где у нее бедра, где грудь.

– Что за сарай! – пробормотала она, пройдя до конца комнаты. – У вас не столовая, а зал для свадеб и поминок. – И прибавила, поворачивая обратно: – Мне очень хочется выкурить папироску!

– Черт! – сказал Ругон. – А табаку нет. Я ведь не курю.

Она подмигнула ему и вынула из кармана шелковый красный кисет, шитый золотом, размером с маленький кошелек. Кончиками тонких пальцев она скрутила себе папиросу. Им не хотелось звонить, и они шарили по всей комнате в поисках спичек. Наконец на уголке буфета нашлись три спички, которые Клоринда заботливо собрала. С папиросой в зубах она снова уселась за стол и стала маленькими глотками потягивать кофе, с улыбкой глядя прямо в лицо Ругону.

– Ну, теперь я весь в вашем распоряжении, – сказал он, тоже улыбаясь. – Вам надо было о чем-то поговорить, начинайте!

Она беззаботно отмахнулась рукой:

– Ах да! Я получила письмо от мужа. Он скучает в Турине. Он очень рад, что благодаря вам получил эту командировку, но ему не хочется, чтобы его забывали… Но мы еще поговорим о нем. Не к спеху…

Она продолжала курить, поглядывая на него со своей непонятной улыбкой. Ругон понемногу привык встречаться с нею, не задавая себе тех вопросов, которые раньше так подстрекали его любопытство. В конце концов он пригляделся к ней и считал, что понял ее до конца; ее странности уже не вызывали в нем изумления. Но в действительности он все-таки не знал о ней ничего определенного и понимал ее не лучше, чем в первый день их знакомства. Она была все так же переменчива, то ребячлива, то вдумчива, зачастую глупа, но иной раз удивительно хитра, в одно и то же время очень нежная и очень злая. И когда она все-таки поражала его поступками или словами, которым не найти было объяснения, он пожимал своими могучими плечами и говорил, что женщины все на один лад. Он думал выказать этим великое презрение к женщинам, а Клоринда улыбалась на его слова сдержанно и жестоко, и края ее зубов сверкали меж красными губами.

– Что вы так на меня смотрите? – спросил он наконец, смущенный ее пристальным взглядом. – Вам что-нибудь во мне не нравится?

Тайная мысль сверкнула во взоре Клоринды, около ее рта легли две недобрые складки. Но, спохватившись, она очаровательно рассмеялась и, выпуская дым тоненькой струйкой, тихо сказала:

– Нет-нет, вы мне нравитесь… Я подумала об одном, мой милый. Знаете ли, вам страшно повезло!

– Как так?

– Несомненно… Вот вы и на вершине, которой хотели достигнуть. Все вам помогали, даже случайности послужили вам на пользу.

Он собрался ответить, когда постучали в дверь. Инстинктивным движением Клоринда убрала за спину руку с папиросой. Явился чиновник со срочной депешей для его превосходительства. Ругон с угрюмым видом прочел депешу, сказал чиновнику, в каком смысле надо составить ответ, сердито захлопнул дверь, опустился на место и сказал:

– У меня много преданных друзей. Я стараюсь помнить об этом… Вы правы, я должен быть благодарен даже случайностям. Люди часто не в силах ничего сделать, пока события не придут им на помощь.

Медленно выговорив эти слова, он посмотрел на нее, скрывая внимательный взгляд под тяжелыми полуопущенными веками. Почему она сказала, что ему повезло? Что ей известно об истинной сути счастливых случайностей, на которые она намекала? Неужели Дюпуаза проболтался? Глядя на ее улыбающееся задумчивое лицо, словно смягченное каким-то чувственным воспоминанием, он понял, что она думает о другом: она, конечно, ничего не знает. Он сам забывал и не хотел особенно глубоко копаться в своей памяти. Был такой час в его жизни, в котором он сам не мог разобраться. Теперь он предпочитал думать, что своим высоким положением действительно обязан одной лишь преданности друзей.

– Я ничего не добивался, что-то толкало меня помимо собственной воли, – продолжал он. – В конце концов все устроилось к лучшему. Если мне удастся провести в жизнь что-нибудь дельное, я буду вполне доволен.

Он допил свой кофе. Клоринда скрутила вторую папиросу.

– Вы помните, – заговорила она тихо, – два года тому назад, когда вы ушли из Государственного совета, я вас спрашивала о причине этого безрассудного поступка. Как вы тогда виляли! Но теперь вы мне можете сказать?.. Ну-ка, говоря откровенно, между нами, был у вас твердый план?

– План всегда бывает у человека, – сказал он осторожно. – Я чувствовал, что падаю, и решил сам сделать прыжок вниз.

– Ваш план осуществился, все вышло так, как вы и предполагали?

Он подмигнул ей как сообщнику, с которым нечего стесняться:

– Да нет, вы сами знаете… Никогда не случается так, как хочешь… Но дело ведь в том, чтобы добиться все-таки своего!

Переменив тему разговора, он предложил ей ликера.

– Какого вам? Кюрасо или шартрез?

Она пожелала выпить рюмку шартреза. Когда он наливал, постучались снова. Нетерпеливым движением она опять спрятала папиросу. Ругон недовольно поднялся, не выпуская из рук графина. На этот раз принесли письмо, запечатанное большой печатью. Он пробежал его одним взглядом и сунул в карман сюртука со словами:

– Хорошо! И больше меня не беспокоить, слышите?

Он вернулся к столу. Клоринда, не отрывая губ от рюмки, стала по капле тянуть шартрез, поглядывая на него блестящими глазами. И опять какое-то нежное выражение проступило на ее лице. Поставив локти на стол, она тихо сказала:

– Нет, милый, вам никогда не узнать всего, что для вас было сделано.

Он подвинулся к ней ближе и, в свой черед опершись локтями на стол, весело воскликнул:

– Ну, право, вы должны мне рассказать все это! Зачем же таиться теперь? Говорите-ка, что вы сделали?

Она, не соглашаясь, медленно качала головой и покусывала папиросу.

– Значит, что-нибудь ужасное? Или вы боитесь, что я не в силах расплатиться? Подождите, я попробую угадать… Вы писали папе римскому и потихоньку от меня совали какие-нибудь образки ко мне в умывальник?

Она рассердилась на его шутку и пригрозила уйти, если он будет продолжать.

– Не смейтесь над религией. Это принесет вам несчастье.

Потом, успокоившись и отогнав рукой дым, который, видимо, был неприятен Ругону, она сказала с особенным выражением:

– Я ходила ко многим. Я вербовала для вас друзей.

У нее было злорадное желание рассказать ему все. Ей хотелось, чтобы он узнал, каким образом она помогала ему добиться успеха. Этим признанием она смогла бы наконец удовлетворить свою давнюю, терпеливо скрываемую злобу. Если бы он настоял, она рассказала бы все, вплоть до мельчайших подробностей. Эти воспоминания веселили ее, кружили ей голову, вызывали румянец на щеках, золотили разгоряченное лицо.

– Да-да, – повторила она. – То были люди вам очень враждебные, и мне приходилось их для вас завоевывать, мой милый.

Ругон сильно побледнел. Он понял.

– А! – только и сказал он.

Он хотел уклониться от этой темы. Но она уверенно, в упор уставилась на него своими большими черными глазами и засмеялась грудным смехом. Он уступил и стал спрашивать:

– Господин де Марси, да?

Отгоняя рукою дым, она кивнула.

– Кавалер Рускони?

Она опять подтвердила:

– Да.

– Господин Лебо, господин де Сальнев, господин Кюйо-Лапланш?

Она все время отвечала «да». Однако при имени де Плугерна запротестовала. Нет, что касается этого человека, то нет. С торжествующим выражением лица, делая маленькие глотки, она допила рюмку шартреза.

Ругон встал. Он прошел в конец комнаты, затем вернулся, остановился за ее спиной и сказал, дыша ей в самый затылок:

– Почему же тогда не со мной?

Она быстро повернулась, опасаясь, что он поцелует ее в волосы:

– С вами? К чему? Зачем же с вами? Какие глупости вы говорите! С вами у меня не было необходимости устраивать ваши дела.

Он с яростью поглядел на нее, а она громко расхохоталась:

– Вот простота! Даже пошутить нельзя: верит всему, что ему говорят! Милый мой, неужели вы считаете меня способной на такие делишки? И все ради ваших прекрасных глаз? Да ведь если бы я делала подобные гадости, то уж наверняка не стала бы о них рассказывать. Нет, вы, право, смешной!

Ругон на минуту опешил.

В ее отрицаниях слышалась ирония, и он понял, что она дразнит его. Ее грудной, воркующий смех, ее горящие глаза – все подтверждало ее признания, все говорило – да.

Он протянул руки, чтобы обнять ее, но в эту минуту постучали в третий раз.

– Ну и пусть! – пробормотала она. – Я не брошу папиросы.

Вошел запыхавшийся курьер и, запинаясь, доложил, что его превосходительство министр юстиции желает видеть его превосходительство. Курьер все время искоса поглядывал на курящую даму.

– Скажите, что я ушел! – закричал Ругон. – Меня нет ни для кого, слышите!

Курьер вышел, пятясь и кланяясь. Ругон в бешенстве ударял кулаком по столам и стульям. Дышать не дают! Вчера к нему пристали даже в туалетной комнате, когда он брился. Клоринда решительно направилась к двери.

– Постойте! – сказала она. – Нам больше не помешают.

Она вынула ключ, вставила его изнутри и повернула два раза.

– Вот! Теперь пусть стучатся.

Вернувшись обратно, она остановилась у окна и стала скручивать третью папиросу. Он подумал, что она сдается, подошел к ней совсем близко и сказал, почти касаясь губами ее шеи:

– Клоринда!

Она не шевельнулась, и он проговорил еще тише:

– Клоринда, почему ты не хочешь?

Обращение на «ты» ее ничуть не смутило. Она покачала головой, но как-то неопределенно, будто желая его поощрить, подтолкнуть еще. Он не осмеливался коснуться ее и вдруг стал робок, словно ожидая позволения, как школьник, растерявшийся при своей первой победе. Наконец он все-таки крепко поцеловал ее в затылок, у самых волос. Тогда она повернулась и закричала с презрением:

– Вы опять принялись за старое, мой милый? Я думала, это уже прошло… Ну и чудак! Целует женщину, промешкав полтора года!

Склонив голову, он бросился к ней, схватил ее руку и стал жадно целовать. Она не отнимала руки. Ничуть не сердясь, она продолжала посмеиваться.

– Прошу об одном: не откусите мне пальцев… Этого от вас я не ожидала! Вы были такой примерный, когда я приходила на улицу Марбёф. А теперь опять сошли с ума, только потому, что я вам наговорила разных мерзостей, о которых и не помышляла. Вот вы какой! Что до меня, я не могу пылать так долго. Все кануло в вечность. Вы меня не хотели, а теперь я не хочу вас.

– Послушайте… Все, что вы пожелаете… – шептал он. – Я все сделаю, все отдам.

Но она все твердила «нет», казня его за то, что в свое время он пренебрег ею. Теперь она наконец вкусила сладость мести. Она добивалась для него могущества, чтобы отвергнуть его и оскорбить тем сильней.

– Никогда, никогда! – несколько раз повторила она. – Разве вы позабыли? Никогда!

Тогда Ругон постыдно пал к ее ногам. Он обхватил руками платье и через шелк целовал ее колени. Это было не мягкое платье госпожи Бушар, а какая-то груда материи, раздражавшая своей толщиной и в то же время опьянявшая запахом. Пожав плечами, Клоринда предоставила ему свои юбки. Но он осмелел, его руки скользнули вниз, нащупывая ее ноги под краем оборок.

– Осторожней! – спокойно сказала она.

Но Ругон еще глубже запускал руки. Тогда она приставила к его лбу горящий кончик своей папиросы. Вскрикнув, он откинулся, хотел снова броситься к ней, но она скользнула к камину и, прислонившись к стене, схватила шнурок звонка.

– Я позвоню, – заявила она. – Я скажу, что вы меня заперли!

Он круто повернулся, сжал кулаками виски, дрожь потрясла его тело. Несколько мгновений он стоял неподвижно. Ему казалось, голова его вот-вот лопнет. Ему надо было как-нибудь успокоиться. В ушах шумело, глаза застилало красным туманом.

– Я скотина, – прошептал он. – Это глупо.

Клоринда засмеялась с видом победительницы и отчитала его. Зря он презирает женщин; когда-нибудь он узнает, что бывают женщины, кое-чего стоящие. Потом она снова заговорила обычным тоном хорошей девочки:

– Мы ведь не поссоримся, правда? Но только никогда не просите меня об этом. Я не желаю, я этого не люблю.

Ругон, пристыженный, ходил по комнате. Клоринда сняла руку со звонка, снова подошла к столу, села и приготовила себе воды с сахаром.

– Так вот, я получила вчера письмо от мужа, – сказала она спокойно. – Сегодня утром у меня было столько дел, что я, пожалуй, и не сдержала бы слова относительно завтрака, если бы не хотела показать вам это письмо. Вот, возьмите… Он напоминает вам о ваших обещаниях.

Он взял письмо, прочел его на ходу и с выражением досады бросил на стол перед ней.

– Ну? – сказала она.

Ругон не сразу ответил. Сначала он потянулся, зевнул.

– Он дурак, – кратко заявил он.

Она ужасно оскорбилась. С некоторых пор она никому не позволяла сомневаться в способностях своего мужа. Руки ее дрожали от возмущения, она наклонила голову, сдерживая себя. Мало-помалу она освобождалась от своей ученической покорности. Она как будто уже набралась у Ругона силы и теперь сама становилась опасным противником.

– Если показать это письмо, он человек конченый, – сказал министр, срывая на муже злобу, вызванную неподатливостью жены. – Ох, этого простофилю не так-то легко пристроить!

– Вы преувеличиваете, мой милый, – возразила она, помолчав. – Когда-то вы пророчили ему прекрасное будущее. У него есть серьезные, основательные достоинства. К тому же подлинно умные люди не всегда идут дальше всех!

Ругон продолжал ходить взад и вперед. Он пожал плечами:

– В ваших интересах ввести его в кабинет. Вы сможете положиться на его дружескую поддержку. Если, как говорят, министр земледелия и торговли в самом деле уходит из-за расстроенного здоровья, то вот вам отличный случай. Это по его части, а итальянская поездка послужит для императора лишним доводом в его пользу… Вы знаете, император любит его. Они хорошо понимают друг друга, у них одинаковые взгляды. Одно ваше слово устроит все это дело.

Ничего не ответив, Ругон еще раз прошелся по комнате. Затем, остановившись перед Клориндой, сказал:

– Впрочем, я не возражаю… Бывают люди и глупее его… Но я делаю это исключительно для вас. Мне хочется вас обезоружить. Н-да… вы не добрая. Вы ведь очень злопамятны?

Он шутил. Она тоже засмеялась и повторила:

– Да-да, очень злопамятна… Я все помню.

Когда она уходила, он задержал ее в дверях. Они дважды пожали друг другу руки, не сказав больше ни слова.

После ее ухода Ругон сразу отправился в свой кабинет. Просторная комната была пуста. Он присел к письменному столу и облокотился, тяжело дыша в тишине. Его глаза закрывались, им овладела сонливость. Минут десять он дремал. Внезапно он вздрогнул, потянулся и позвонил. Появился Мерль.

– Господин префект Соммы еще тут? Попросите его.

Вошел префект Соммы, бледный, улыбающийся, вытянувшись во весь свой маленький рост. Он учтиво приветствовал министра. Ругон молчал, слегка отяжелев от сна. Затем попросил префекта сесть.

– Вот, господин префект, зачем я вас вызывал. Некоторые распоряжения приходится делать лично. Вам, конечно, известно, что революционная партия поднимает голову. Мы были на вершок от ужасной катастрофы. Словом, страна хочет спокойствия, хочет почувствовать над собой деятельную опеку правительства. Со своей стороны, император требует примерных наказаний, поскольку его добротой до сих пор слишком злоупотребляли…

Он говорил медленно, откинувшись на спинку глубокого кресла, поигрывая большой печатью с агатовой ручкой. Префект сопровождал каждую его фразу быстрым кивком.

– Ваш департамент, – продолжал министр, – один из самых неблагополучных. Республиканская зараза…

– Я прилагаю все усилия… – начал было префект.

– Не перебивайте меня… Поэтому нужно, чтобы у вас наказания были особенно суровы. Я хотел повидать вас именно для того, чтобы договориться об этом вопросе. Мы тут занимались им и подготовили список…

Порывшись в бумагах, он взял одну папку и стал ее перелистывать.

– Надо распределить по всей Франции некоторое количество арестов, которое мы считаем необходимым. Число их для каждого департамента соответствует силе удара, который следует там нанести. Хорошенько уясните себе наши цели. Вот вам, например, Верхняя Марна, где республиканцы в ничтожном меньшинстве, – там только три ареста. Департамент Ла-Мёза – наоборот, пятнадцать арестов… Что касается вашего департамента – Сомма, не так ли? Мы полагаем, что для Соммы…

Он перебирал листки, прищурив свои толстые веки. Наконец он поднял голову и посмотрел чиновнику прямо в лицо:

– Господин префект, вы произведете двенадцать арестов.

Маленький бледный человечек поклонился и повторил:

– Двенадцать арестов; очень хорошо понял, ваше превосходительство.

Но его все-таки смущала одна беспокойная мысль, как он ни старался скрыть ее. Когда после краткой беседы министр поднялся, отпуская его, он решился наконец спросить:

– Ваше превосходительство может назвать мне этих лиц?

– Да арестуйте кого хотите!.. Я не могу входить в подробности, я слишком занят. Уезжайте сегодня же и с завтрашнего дня принимайтесь за аресты… Да, вот что я могу вам посоветовать: хватайте людей повиднее. У вас там есть, наверное, адвокаты, торговцы, аптекари, занимающиеся политикой. Упрячьте-ка этих господ. Впечатление будет сильнее.

Префект беспокойно провел рукой по лбу. Он рылся у себя в памяти, припоминая адвокатов, торговцев, аптекарей, и продолжал одобрительно кивать. Но, очевидно, Ругону не понравился его нерешительный вид.

– Не скрою от вас, что в данный момент его величество очень недоволен административным персоналом. В префектурах скоро могут произойти перемены. Теперь, когда мы оказались в таких трудных обстоятельствах, нам нужны безусловно преданные люди.

Это подействовало как удар кнутом.

– Ваше превосходительство может вполне на меня рассчитывать! – воскликнул префект. – Я уже наметил нужных лиц: в Пероне есть аптекарь, в Дуллане – торговец сукном и бумажный фабрикант; за адвокатами дело не станет, адвокаты – это наше проклятие… Будьте покойны, ваше превосходительство, я наберу двенадцать человек… Я старый слуга Империи.

Он поговорил еще о необходимости спасать страну и ушел, низко раскланявшись. Министр, покачиваясь всем своим грузным телом, с выражением сомнения посмотрел ему в спину – он не верил в таких плюгавых людей. Потом, не садясь, вычеркнул из списка красным карандашом Сомму. Почти две трети департаментов были уже вычеркнуты. В кабинете с зелеными пыльными занавесями было тихо, душно и стоял какой-то жирный запах, словно исходивший от дородного тела Ругона.

Он снова позвонил Мерлю и пришел в негодование, увидев приемную по-прежнему переполненной. Он обнаружил там даже двух дам, стоявших у стола.

– Я вам велел их выпроводить! – закричал он. – Я ухожу и никого не могу принять.

– Но там редактор «Слова нации», – пробормотал курьер.

Ругон позабыл о нем. Он заложил руки за спину и приказал ввести редактора. Вошел человек лет сорока, с туповатым лицом, отлично одетый.

– А, вот и вы наконец! – грубо сказал министр. – Нельзя продолжать в таком духе, предупреждаю вас.

Шагая по кабинету, Ругон осыпал печать бранью. Она разлагает, развращает, она вызывает всяческий беспорядок. По его мнению, журналисты хуже разбойников с большой дороги: от удара кинжалом можно оправиться, отравленные перья журналистов гораздо опасней. Раззадоривая себя хлесткими сравнениями, он совсем разбушевался, в его голосе звучали раскаты грома. Редактор стоял со смиренным и горестным видом, склоняя голову под этой грозой. Наконец он спросил:

– Если бы ваше превосходительство соизволили объяснить… Я не вполне понимаю почему…

– Как – почему? – заорал вне себя Ругон. Он бросился к столу, развернул газету и указал на столбцы, исчерченные красным карандашом: – Тут нет и десяти строк, годных для дела! В передовой статье вы чуть ли не берете под сомнение непогрешимость правительства в деле наказаний. В этой заметке на второй странице вы, по-видимому, намекаете на меня, говоря о наглости торжествующих выскочек. Хронику вы наполняете непристойными сообщениями и глупейшими выпадами против высших сословий.

Перепуганный редактор, умоляюще сложив руки, пытался вставить хоть слово:

– Ваше превосходительство, клянусь вам… Я в отчаянии, что вы, ваше превосходительство, на один миг могли допустить… чтобы я, при моем горячем восхищении вами, ваше превосходительство…

Но Ругон его не слушал.

– И хуже всего, сударь, что всем известны ваши связи с правительством. Как же другим газетам уважать нас, если нас не уважают те, кого мы оплачиваем? Сегодня мои друзья все утро твердили мне об этих мерзостях.

Тут редактор завопил не хуже Ругона. Эти статьи не попались ему на глаза. Но он выставит за порог всех сотрудников. Если его превосходительству угодно, он каждое утро будет доставлять его превосходительству корректуру очередного номера. Но Ругон уже отвел душу и отказался: у него нет времени. Подталкивая редактора к двери, он вдруг спохватился:

– Я и забыл. У вас там отвратительная повесть. Благовоспитанная женщина, обманывающая своего мужа, – это гнусный выпад против общепринятой морали. Недопустимо, чтобы писали, будто женщина приличного круга может изменить своему мужу.

– Повесть всем очень нравится, – пробормотал редактор, снова забеспокоившись. – Я ее читал, она мне показалась очень интересной…

– А, вы ее читали… Хорошо! Но эта злополучная женщина испытывает под конец хотя бы угрызения совести?

Ошеломленный редактор провел рукой по лбу, стараясь припомнить.

– Угрызения совести? Нет, кажется, нет…

Ругон открыл дверь и, закрывая ее за редактором, крикнул вслед:

– Совершенно необходимо, чтобы у нее были угрызения совести!.. Потребуйте от автора, чтобы он заставил ее испытать угрызения совести!..