Аббатство Баттл
Вторник, 14 октября 1997 года
Пьер Эрар мало что рассказал на пароме. Ему было явно не по себе. Продавцы на ярмарке в Гибре – все члены довольно сомнительной, хорошо известной ему организации «Колыбель Вильгельма Завоевателя», экзальтированные жители Фалеза, собираются, чтобы бороться за присоединение Нормандии к Англии. Эта секта сепаратистов – одна из древнейших во Франции, о ней сообщалось еще во времена Наполеона. Возможно, напавший в Париже на Пенелопу был одним из них?
Они не имеют ничего общего с «Сынами 1066 года», безобидными устроителями банкетов. Эти – настоящие бандиты, склонные к жестокости. Торговцы, переезжающие с места на место, балаганщики, сыновья толстых бритоголовых фермеров…
Ландшафт Гастингса забавляет Пенелопу, которая по мере приближения сигнала к атаке постепенно расслабляется среди всего этого гвалта: с одной стороны средневековый донжон, похожий на гнилой коренной зуб, с другой – остов корабля без крыши, открытый всем ветрам, развалины аббатства Баттл, построенного Вильгельмом в знак благодарности. Нормандские войска, рассеянные среди этого ленд-арта на лугу, достойном служить полем для гольфа, образовывали извилистую линию, стоя лицом к лицу с выстроенными как по линейке саксами: пехотинцы в кольчугах, которые сверкают на солнце, словно только что отлитые оловянные солдатики. Для правдоподобия не хватает лошадей и заметный переизбыток лучников, излишне озабоченных соблюдением правил безопасности; две трибуны, как на стадионе, полны зрителей, выкрикивающих оскорбления на старонормандском, средневерхненемецком и древнедатском. За деревянными барьерами дети, фанаты кельтских фестивалей и прочих валлийских турниров. Царит некоторая путаница: английские болельщики, которые должны были бы поддерживать солдат Гарольда, восторженно провозглашают, что они потомки соратников Вильгельма.
Пьер появился в сопровождении оруженосцев, которые несут за ним его высокотехнологичное оборудование, – звукооператора, переодетого жонглером, и ассистентки в красном спортивном костюме (нужно постараться, чтобы она не попала в кадр). Эрар замешкался и пропустил момент, когда следовало обуться и облачиться в доспехи ad hoc[158]. Провода, соединявшие его с фургоном телевидения, с виду ничем не уступают конской сбруе. Если найдут его труп, археологи 2900 года будут заинтригованы. Серьезный, как архиепископ Кентерберийский, он стоит перед камерами в шлеме с наносником, хмурится, отдавая распоряжения, и ставит ударение исключительно на первый слог. Гастингс, «который ценится туристами начиная с 1066 года», как говорится в брошюре турагентства, сегодня являет собой столицу британского безумия, где у французов есть шанс захватить пальму первенства. Лошади несутся вперед галопом, заглушая выкрики. Пенелопа в кольчуге, грудь перетянута, хохочет, чувствуя себя в Гастингсе, как Фабрицио дель Донго[159] в Ватерлоо.
Час спустя саксы бросаются в последнюю атаку, нормандцы стучат по щитам и отступают – это военная хитрость.
– Видела, как они осторожничают? – кричит Вандрий, перехваченный перевязью.
– Никто не выиграет сражение, пока лучники не начнут стрелять, шпаги останутся в резиновых ножнах, а лошади по-прежнему будут старательно объезжать пехоту.
– Посмотрим! Ложись на землю, они снова бросаются в бой. Как на Гобелене.
– Это последняя атака Гастингса.
– На что в конце концов даже клюнул Эркюль Пуаро?[160]
– Дурак, ничего святого. Смотри, герцог размахивает флагом.
Герцог – неуклюжий толстяк, студент исторического факультета Канского университета, который побрил себе затылок – нормандский стиль, о чем прекрасно свидетельствует вышивка из Байё. Он срывает свой шлем, чтобы его узнали.
У всех солдат на Гобелене стройные силуэты; здесь же в обязательных для безопасности поддоспешниках, надетых под кольчугу, все участники напоминают бочонки, которые можно скатить вниз по склону. Два десятка лошадей с диким шумом устремляются в овраг.
И вот среди всех этих воплей звонит мобильник Пенелопы – это мама.
– Я не помешала?
Трудно ответить правду, когда ты в кольчуге со щитом в руке среди воинов, которые кричат «Да поможет нам Бог!» и «Телефон!». Устав от борьбы, Пенелопа приникает к земле, прижав ухо к трубке. Мать кричит:
– Ты могла бы, по крайней мере, дать о себе знать! Ты оставила нам на днях какое-то кошмарное сообщение – наверное, ошиблась номером. Я пыталась дозвониться до тебя раньше, но у тебя без конца занято. Ты поздравила меня, свою мать, с победой в конкурсе свиней и в соревновании по ловле форели в какой-то там деревне, такого нарочно не придумаешь
– Прости, ошиблась.
– Плохо тебя слышу. Ты что, в кафе? Выйди на улицу, могу перезвонить, если хочешь.
Теперь Пенелопа сообразила, что произошло. Пытаясь связаться с Пьером Эраром из порта Гранвиля, она машинально набрала номер родителей, номер своего детства. Автоответчик у них допотопный, без наговоренного приветствия. Она послала крик о помощи в свой родной Вильфранш-де-Руэрг.
Пенелопа все поняла. Пьер Эрар появился в Варанвиле вовсе не потому, что ринулся на ее призыв, как она тогда подумала, не усомнившись ни на секунду. Он вовсе не собирался спасать ее. Он приехал к Контевилу. Они знакомы гораздо ближе, чем утверждал Пьер.