Гранвиль – остров Варанвиль
Суббота, 6 сентября 1997 года
Варанвиль – почти незаметная точка на карте среди Нормандских островов, удивительной россыпи земель, принадлежащих столько же герцогской Нормандии, сколько и Соединенному Королевству, и так мало – республиканской Франции. Там по-прежнему практикуют обычное право[110], там вяжут на спицах лучшие в мире красные или синие свитера, Виктор Гюго занимался там спиритизмом, вертя столик и призывая духи усопших, что завораживает Пенелопу, не чуждую оккультизму. Изгнанник призывал по ночам тени предков и писал под диктовку Океана или Уильяма Шекспира. Грозы вспыхивают здесь без предупреждения. Пенелопа уже давно мечтала там побывать. Варанвиль – это еще дальше, еще экзотичнее, маленький серый камешек.
Чтобы попасть туда, нужно перескочить с парома на пароходик и проехать через Джерси – «Нормандский остров, коронное владение Британии», – говорит, улыбаясь, приятный полноватый и невысокий паренек из турагентства на улице Леканпион в Гранвиле. Блондин с красноватой кожей и серо-голубыми глазами, лет через пять потянет эдак на центнер – настоящий нормандец, достойный носить синюю блузу в дни костюмированных праздников или работать букмекером в Лондоне, облачившись в рубашку в розовую полоску и строгий костюм на трех пуговицах.
Пенелопе кажется, что она в Англии. Она чувствует себя девочкой в стране призраков, спиритических сеансов и тайн. Гранвиль со своим жемчужным небом – именно та декорация, которой ей так недоставало. Она решила не сообщать Вандрию, что перехватила инициативу и теперь сама будет вести расследование, что ей не нужна его помощь, – пусть подумает о том, что мог бы быть с ней и так было бы намного лучше.
Пенелопа гуляет по порту, под окутанной дымкой колокольней Нотр-Дам, по крепостной стене. Профессиональным взглядом рассматривает стены старого Гранвиля – в них проступают трещины. Не пора ли подумать о реставрации, чтобы все это не рухнуло? Для музейных хранителей жизненная реальность лишена стабильности: Пенелопа не может находиться в музее и не думать о возможности ограбления, в замке – и не волноваться, что он вот-вот развалится, во дворце – и не беспокоиться о том, что, если нахлынет слишком много посетителей, они наконец одолеют старинные балки и паркетные полы. Гранвиль держит удар, но она вспоминает о бомбардировках Сен-Мало, которые практически стерли с лица земли один из самых старых укрепленных городов на побережье Ла-Манша. Когда ее ум вот так блуждает в прошлом, Пенелопа совсем не думает о Вандрии. Ей очень повезло, что история, самая большая страсть ее жизни, стала ее повседневной работой. А остальное ее мало волнует.
В киоске в двух минутах ходьбы от порта она успевает прихватить «Возрождение Бессена» – забавно, что газета продается и здесь, в Манше, – вообще-то, довольно далеко… Котантен[111] – это уже остров. Она смотрит на материал Пьера Эрара и улыбается, думая о своем любезном поклоннике. Ну что ж, помучаем его немного, он того заслуживает. И в некотором возбуждении она оставляет ему голосовое сообщение на телефоне:
«Очень хорошая, обстоятельная статья у вас получилась – обзор выставки свиней и соревнования по ловле форели в Монсо-ан-Бессен, читаю с восторгом! Это Пенелопа, отправляюсь на остров Варанвиль, вотчину последнего Контевила, потом расскажу, до скорого!»
Она приедет вечером, как и договорились. Она позвонила милорду Контевилу, и он обещал быть на месте и ждать ее. Пенелопа говорит себе, что идет на свидание с прошлым и что все это выглядит совершенно невероятным, разве что этот господин являет собой мозговой центр всей организации, возглавляет преступную банду, держит в руках все нити и точно знает, что́ ему нужно от хранительницы Гобелена. Кто он такой? Почему вызывает ее вот так, сразу после аукциона и нападения? Может быть, он заполучил украденные у нее фрагменты Гобелена? Нет, она в это не верит. Интуиция подсказывает ей, что этот странный затворник не нападал на нее. Он хранит какой-то секрет, но это уже из другой оперы… По крайней мере, он немного расскажет о Соланж Фюльжанс, – похоже, он ее не слишком жалует. Он первый отзывается о ней негативно. Никогда не знаешь – порой приятно послушать и такое…
Узнав, что она едет одна, Вандрий слегка разволновался. Пенелопа успокаивает его. Она прекрасно сама справится, вдвоем они будут заметнее, а Вандрий уже и так задержал свою хронику на четыре дня. Это предел. Обычно благодаря резюме программ и кассетам, которые посылают ему заранее телеканалы, у него есть четыре дня форы. Позже его колонка уже не может быть напечатана, это математическое правило, которым он связан и с главным редактором, и с секретарем редакции, и с верстальщиком. Чтобы делать вид, будто идешь в ногу с живым телевидением, нужно опережать его на четыре дня, ничего не поделаешь, а на этой неделе из-за всего случившегося программа вообще непредсказуема. Телевидение всего мира транслировало похороны принцессы, которые, как утверждалось в «Возрождении», смотрело больше зрителей, чем коронацию королевы в 1953 году. Пенелопе пришлось прибегнуть ко всем этим аргументам, чтобы Вандрий остался в Париже и позволил ей отправиться на остров Варанвиль. «Единственное, что интересует моих врагов, раз они у меня есть, – это Гобелен, отсутствующие куски. Сама по себе я мишенью не являюсь. Ты же знаешь, я такая безобидная недотепа…»
На причале Пенелопа, с облегчением покинув небольшое суденышко-челнок Джерси – Варанвиль, который направился к другим островкам, завязывает платок в духе пятидесятых годов, выбранный, чтобы соответствовать стилю Хичкока, и понимает, как разумно было с ее стороны надеть джинсы, а не юбку. Уже холодает. Она представляла себе старого дворецкого, который будет стоять на причале с табличкой с ее именем, или индуса в тюрбане, но ей в голову не приходило, что встречать будет только один человек, а она окажется единственным пассажиром, сошедшим на берег.
Прием теплый, лорд Контевил собственной персоной ведет ее к машине – это красный грузовичок, который прежде, вероятно, был зеленым, если судить по краске на слегка помятом крыле.
– Больше мне вам нечего предложить – ни карет по случаю коронации, ни старомодных «роллс-ройсов», как у нашей Лилибет[112], но главное – машина на ходу… Я не стал украшать дверцы гербами. Подождите, я сам открою, тут есть некий фокус…
У лорда Контевила улыбка слегка постаревшего Мефистофеля. Потертое бархатное пальто цвета перезрелой вишни, шарф рубинового оттенка, коричневато-красные сапоги – элегантность денди в деревне, где, вероятно, не обязательно так выпендриваться, чтобы тебя узнавали. С первого же взгляда Пенелопа поняла, что это не он напал на нее в Париже, а значит, вечер обещает быть спокойным.
– Остров с некоторых пор принадлежит моей семье, представьте себе, но не с глубокой древности. Нас сюда сослали в четырнадцатом веке – уже тогда наше присутствие кому-то мешало! Мы такие нежданные провинциальные родственники, понимаете ли… Нет, вам не избежать подробного рассказа о нашей семье…
Грузовичок с трудом набирает обороты, чего нельзя сказать о водителе. Начинается сильный дождь.
– Не бывает плохой погоды, есть только плохая обувь. Официальная история гласит, что Вильгельм, обосновавшись в Англии, через несколько лет подверг опале своего сводного брата Одона, чье влияние в новом королевстве усиливалось.
– А на самом деле было не так?
– Одон был епископом, но прежде всего – солдатом. Это должно было поразить вас на Гобелене в многочисленных сценах, где он изображен в кольчуге. Он даже принимал участие в битве, что не типично для духовного лица. Сидя на боевом коне, он держит в руке жезл: историки утверждают, что это означает, что он не воюет с оружием в руках и не проливает ничьей крови. Никто так и не осмелился написать правду: речь идет о жезле военачальника, жезле главнокомандующего. Одон был военачальником Вильгельма, который выиграл битву при Гастингсе и сделал его королем.
– И жезл мог бы превратиться в скипетр…
– Вижу, дорогая Пенелопа, вы проницательны, как я и надеялся. Вы не возражаете, если я буду величать вас по имени? Чувствую, вам не нужно долго объяснять, вы схватываете на лету. Приехали. Дом не очень большой, для вас приготовлена самая красивая комната. Комната Одона.
Настоящий сюрприз ждал ее в конце пути – торт из волшебной сказки и тетушка Булочка во всей красе. Но замок не похож на замок. Он напоминает египетскую мастабу[113], даже, скорее, четыре или пять, поставленных одна на другую, как формочки для печенья: этакая сложенная из местного камня и поросшая в расщелинах зеленым лишайником ступенчатая пирамида в Саккаре. Ни больше ни меньше. Пенелопа была готова ко всему, но только не к этому. Египет, увитый плющом и диким виноградом. Нубия, омытая Гольфстримом. Пирамида, оснащенная монументальным входом с мраморными колоннами в елизаветинском стиле, а на вершине увенчанная дымовыми трубами в стиле Возрождения[114]. Витиеватая, безумная архитектурная причуда, вполне удавшаяся и слегка обветшалая. Пенелопа с трудом скрывает свое удивление.
– Вы не знали, что мы владеем такой жемчужиной местной островной архитектуры? К счастью, мой прадед-египтолог додумался прорубить в нашей семейной пирамиде окна. Иначе это была бы просто гробница. Вплоть до тысяча девятьсот пятьдесят третьего года освещение здесь было на парафине; мы долго колебались, прежде чем перейти на электричество. Несмотря ни на что, для нашего склепа это довольно практично, особенно когда так облачно, как сегодня… Дом для нас, ископаемых тысячелетней давности, не для того, чтобы дрожать от холода. В этом сказочном дворце имеются душ и ванна, проточная вода – горячая и холодная, телефон, телевизор, – правда, изображение довольно нечеткое, я так и не решился водрузить антенну.
– Она бы все испортила.
– Мой прадед хотел иметь дом, вселяющий радость, и, должен признаться, я здесь очень счастлив, даже теперь, когда живу один.
– Какие необычные окна! Переплеты в псевдоготическом стиле посреди гигантских каменных стен! Скорее, здесь можно было ожидать амбразуры в стиле «возвращение из Египта»[115] с когтистыми сфинксами и змеями. Я нигде и никогда не видела ничего подобного.
– Все потому, что мой прадед, к счастью, не прибегал к услугам архитектора. Он все проектировал сам. Это было примерно в тысяча восемьсот восьмидесятом году, он был одним из самых больших энтузиастов среди членов «Клуба чудаков». Архитекторы – это наказание Господне, они постоянно забывают, что в доме должна быть лестница. Так говорил Флобер[116]. Обожаю Флобера, он намного превосходит Диккенса! Мой прадед так и не решился отдать предпочтение какому-то одному стилю, ни в жизни, ни в обстановке, ни тем более в устройстве своего дома. Египет был страной его грез, он чувствовал себя норманном, викингом до мозга костей, также увлекался кельтскими памятниками, коллекционировал жутковатую керамику ацтеков – настоящий археолог старой школы… Все здесь должно было напоминать о далекой древности, но в сочетании с самым современным комфортом. Наш лондонский особняк слишком традиционен: тридцать комнат, кухня, ничего необычного. Здесь же загородный дом стоит прямо в воде, довольно скромный по размеру, всего десяток спален, а потом я вам покажу зал для торжественных приемов. Еще одна выдумка прапрадеда – надеюсь, вам придется по душе. Однажды мне предложили сдать дом в аренду для съемок фильма, – разумеется, я отказался! Одно беспокойство!
На крыльце слуга, одетый в черное, берет дорожную сумку Пенелопы. Ей слегка неловко за свой багаж, истертый до дыр песками Фив, к тому же довольно дешевый. Она выпрямляется, довольная, что захватила замшевую куртку и перчатки. Это уже кино. Даже специально снимать никого не нужно. Ее местный ангел-хранитель, здоровяк лет пятидесяти с кулаками убийцы, думает Пенелопа, насмехаясь над своими страхами. Такой человек вечером на пустоши одним ударом палки прикончит собаку Баскервилей. Лорду Контевилу не нужно отдавать приказаний: Пенелопу ждали, и ее появление организовано как спектакль. Горничная ведет ее наверх, они поднимаются по узкой винтовой лестнице, которая по стилю ближе Тюдорам, чем Эхнатону[117].
– Минуточку, милая Пенелопа, комнату Одона вы увидите чуть погодя. Идемте. Выпьете со мной. Вот наш большой зал. Я вас не обманул.