Из шести тысяч альбомов, что принадлежали Чонвону, большинство собрал при жизни его отец, а сам он купил лишь около десятой части. Наблюдая за неукротимой страстью отца и старшего брата к коллекционированию пластинок, юный Чонан однажды спросил:

– Я еще понимаю покупать новые альбомы исполнителей, которые тебе нравятся. Но ведь вы скупаете даже пластинки тех певцов и музыкантов, о которых вообще впервые слышите! И даже не знаете, какая там музыка! Разве это нормально?

Конечно, нормально. Чонан, правда, понять этого не мог. Чонвон с отцом тогда, наверное, обменялись взглядами, значение которых было ясно только им. Взглядами, в которых скользила едва заметная улыбка. А отец рассказал младшему сыну об одном из множества способов выбрать хороший альбом, даже не слушая его. Совет был в том духе, что если на конверте пластинки есть изображение машины, то с альбомом не прогадаешь. Естественно, для Чонана, с его техническим складом ума, подобное утверждение было абсолютно неприемлемо.

Однажды, когда Чонан вырос и стал исследователем, он ездил в Бразилию на научный семинар. В Рио-де-Жанейро он как-то заглянул в магазин пластинок, чтобы купить Чонвону подарок, – конечно, это был альбом. На конверте пластинки пылал огнем автомобиль. Чонан добрался до самой Бразилии, но его выбор пал не на легендарную южноамериканскую метал-группу Sepultura или Карлоса Жобима, создателя жанра босса-нова, а на альбом группы Lenine под названием Na Pressão: только по той причине, что увидел на обложке фотографию машины. Чонан даже не знал, что это был известный бразильский автор-исполнитель, прозванный гениальным гитаристом. Но он и без этого был уверен, что с очень высокой вероятностью выбрал хороший альбом. Как можно было просчитаться, когда в рукаве был метод, которому в детстве научил его отец?

Получив в подарок пластинку с горящей машиной на обложке, Чонвон усмехнулся. Будь рядом отец, они бы снова перекинулись понятными только им двоим взглядами, и от осознания факта, что это было невозможно, на него внезапно нашла тоска. Чонвон кладет пластинку на проигрыватель, и она начинает вращаться со скоростью 33⅓ оборота в минуту. Вместе со звуком в бороздках винила высекаются и воспоминания.

В тот день, сняв с шеи туго затянутую веревку и спустившись со стула, Чонвон всю ночь слушал музыку. После того как доиграл сборник песен Lenine, который подарил ему брат, он отыскал Now & Then, альбом The Carpenters 1973 года. На конверте этой пластинки тоже изображена красная машина, в которой сидит дуэт брата и сестры. Так одно воспоминание вызывает за собой другое. Альбом закрутился вокруг оси, и комнату заполнила знакомая уютная мелодия: «Эври ша-ла-ла-ла, эври воу-оу-оу». В английском он был не силен, но слова песни Yesterday Once More были довольно простыми и звучали относительно четко, так что уловить ее суть не составляло труда.

Ему вспомнилось кое-что из детства: отец любил радио. Сейчас желаемую музыку можно послушать когда душе угодно, но в те времена единственным способом было включить радио и ждать, пока заиграет любимая композиция. И когда наконец звучала песня, которую хотел услышать отец, его лицо озаряла улыбка. Тогда Чонвон этого не осознавал, но спустя годы понял: в те моменты отец был счастлив. Да и воспоминание это не было таким уж далеким.

Чонвону нравилась серия действий, предшествовавшая прослушиванию музыки. Нет, не просто нравилась – он любил этот ритуал. Вынув пластинку осторожными постукиваниями из бумажного конверта, Чонвон, словно проводя священный обряд, зажимает ее между широко расправленными ладонями – чтобы не оставить отпечатков пальцев, – и, повернувшись почти механически, помещает винил над проигрывателем, затем опускает. Последний шаг: взяв большим и указательным пальцами иглу, он аккуратно ставит ее на поверхность пластинки, и наконец… диск начинает вертеться, пространство заполняет льющаяся из динамиков музыка, и лишь тогда Чонвон позволяет себе тихо выдохнуть. Он любил последовательность этих действий.

Музыка обладает некой силой, благодаря которой в ней сохраняются воспоминания и создаются истории. Например, когда слушаешь Астора Пьяццоллу, вспоминается старый друг, любивший Аль Пачино. А скрипичный концерт Мендельсона в исполнении Менухина или игра Артуро Микеланджели на фортепиано заставляет довольно отчетливо ощутить присутствие отца, которого сейчас уже нет рядом.

– Чонвон, ты слышал, как Микеланджели играет скерцо Шопена? Вообще он известен как специалист по Бетховену, но на самом деле настоящие сокровища скрываются в его Шопене. Редко встретишь пианиста, который может настолько умело соединить левой рукой ноты, играя трехдольным размером. Рубинштейн и Цимерман тоже великолепно играют, конечно.

Почему же отец, настолько утонченный в своих разговорах о музыке, ушел из жизни таким грубым образом? Слушая, как Микеланджели отплясывает левой рукой скерцо Шопена, Чонвон ощущал, будто он вернулся в детство и разговаривал с отцом. Но тот так и не дал ему ожидаемого ответа: почему он покинул мир именно так? Действительно ли не имелось иного выхода? Чонвон знал, что ответов на эти тщетные вопросы он никогда не получит, но они по-прежнему не выходили у него из головы.

Не отрывая взгляда от вращающихся пластинок, Чонвон слушал музыку ночь напролет. Когда в какой-то момент за окном стало пробиваться туманно-белое утро, он вдруг осознал, что провел с наслаждением время, которое, возможно, больше никогда не повторится. Однако даже эта мысль не заставила его полностью отказаться от решения исчезнуть.

Просто.

Ненадолго.

Отложить.

По комнате разливался бледный рассвет. Чонвон смотрел на пластинки, заполнявшие одну из стен, и верил, что они тоже в некотором смысле живут. Его отца, матери и брата уже не было в этом мире, но каждый из них все еще оставался в форме воспоминаний, заключенных в этих альбомах. А если уйдет еще и он? Что тогда станет с оставшимися пластинками? Конверты-то бумажные, их хотя бы еще можно переработать, а вот сами диски из поливинилхлорида – не получится. Чонвон не мог позволить, чтобы связанные с каждым альбомом воспоминания превратились в бесполезный мусор.

Как-то раз Чонан сказал, что, даже если у роботов и нет сердца, у людей оно есть, а потому можно сколько угодно чувствовать грусть и жалость по поводу сломавшегося робота, это и делает нас людьми. Чонвон снова оживил его слова в памяти.