Что делать, мой ангел, мы стали спокойней,

мы стали смиренней.

За дымкой метели так мирно курится наш милый

Парнас.

И вот наступает то странное время иных измерений,

где прежние мерки уже не годятся —

они не про нас.

Ты можешь отмерить семь раз и отвесить,

и вновь перевесить,

и можешь отрезать семь раз, отмеряя при этом едва.

Но ты уже знаешь, как мало успеешь

за год или десять,

и ты понимаешь, как много ты можешь за день

или два.

Ты душу насытишь не хлебом единым и хлебом

единым,

на миг удивившись почти незаметному их рубежу.

Но ты уже знаешь,

о, как это горестно – быть несудимым,

и ты понимаешь при этом, как сладостно, —

о, не сужу!

Ты можешь отмерить семь раз и отвесить,

и вновь перемерить,

и вывести формулу, коей доступны дела и слова.

Но можешь поверить гармонию алгеброй

и не поверить

свидетельству формул —

ах, милая алгебра, ты неправа!

Ты можешь беседовать с тенью Шекспира

и с собственной тенью.

Ты спутаешь карты, смешав ненароком вчера

и теперь.

Но ты уже знаешь,

какие потери ведут к обретенью,

и ты понимаешь,

какая удача в иной из потерь.

А день наступает такой и такой-то,

и с крыш уже каплет,

и пахнут окрестности чем-то ушедшим, чего

не избыть.

И нету Офелии рядом, и пишет комедию Гамлет

о некоем возрасте, как бы связующем быть

и не быть.

Он полон смиренья, хотя понимает,

что суть не в смиренье.

Он пишет и пишет, себя же на слове поймать

норовя.

И трепетно светится тонкая веточка майской

сирени,

как вечный огонь над бессмертной и юной

душой соловья.