О, все эти строки, которые я написал,

и все остальные, которые я напишу, —

я знаю, и все они вместе,

и эти, и те,

не стоят слезинки одной у тебя на щеке.

Но что же мне делать с проклятым моим

ремеслом,

с моею бедою, с постыдной моей маетой!

И снова уходит земля у меня из-под ног,

и снова расходятся слово и дело мое.

Так, может быть, к черту бумагу, и перья на слом,

и сжечь корабли бесполезной флотилии той!

Но что же мне делать с проклятым моим

ремеслом,

с моею старинной, бессонной моей маетой!

Все бросить, и броситься в ноги, прийти, осушить,

приникнуть губами —

все брошу, приду, осушу —

дрожащую капельку, зернышко горькой росы,

в котором растет укоризна и зреет упрек.

О да, укоризна, всемирный разлад и разлом,

все бури и штормы пяти потрясенных морей…

И все-таки что же мне делать с моим ремеслом,

с моею бедой, с бессонною мукой моей!

И вновь меня требует совесть на праведный суд.

И речь тут о сути самой и природе греха.

И все адвокаты на свете меня не спасут —

я сам отвечаю за грешную душу стиха.

И вот я две муки неравных кладу на весы,

две муки, две боли, сплетенные мертвым узлом.

Но капелька эта,

но зернышко горькой росы…

И все-таки что же мне делать с моим ремеслом!

О слово и дело, я вас не могу примирить,

и нет искупленья, и нет оправданья греху.

И мне остается опять утешать себя тем,

что слово и есть настоящее дело мое.

Да, дело мое – это слово мое на листе.

И слово мое – это тело мое на кресте.

Свяжи мои руки, замкни мне навечно уста —

но я ведь и сам не хочу, чтобы сняли с креста.

О слово и дело, извечный разлад и разлом.

Но этот излом не по-детски сведенных бровей!..

Так что же мне делать с проклятым моим

ремеслом

и что же мне делать с горчайшей слезинкой

твоей!