Время, бесстрашный художник,

словно на белых страницах,

что-то все пишет и пишет

на человеческих лицах.

Грифелем водит по коже.

Перышком тоненьким – тоже.

Острой иглою гравера.

Точной рукою гримера…

Таинство света и тени.

Стрелы, круги и квадраты.

Ранние наши потери.

Поздние наши утраты.

Черточки нашего скотства.

Пятна родимые страха.

Бремя фамильного сходства

с Богом и с горсточкой праха.

Скаредность наша и щедрость.

Суетность наша и тщетность.

Ханжество или гордыня.

Мужество и добродетель…

Вот человек разрисован

так, что ему уже больно.

Он уже просит:

– Довольно,

видишь, я весь разрисован!

Но его просьбы не слышит

правды взыскующий мастер.

Вот он отбросил фломастер,

тоненькой кисточкой пишет.

Взял уже перышко в руку —

пишет предсмертную муку.

Самый последний штришочек.

Малую черточку только…

Так нас от первого крика

и до последнего вздоха

пишет по-своему время

(эра, столетье, эпоха).

Пишет в условной манере

и как писали когда-то.

Как на квадратной фанере

пишется скорбная дата.

Отсветы. Отблески. Блики.

Пятна белил и гуаши.

Наши безгрешные лики.

Лица греховные наши…

Вот человек среди поля

пал, и глаза опустели.

Умер в домашней постели.

Выбыл из вечного боя.

Он уже в поле не воин.

Двинуть рукою не волен.

Больше не скажет:

– Довольно! —

Всё. Ему больше не больно.