Это Осип Эмильич шепнул мне во сне,

а услышалось – глас наяву.

– Я трамвайная вишенка, – он мне сказал,

– прозревая воочью иные миры, —

– я трамвайная вишенка страшной поры

– и не знаю, зачем я живу[18].

Это Осип Эмильич шепнул мне во сне,

но слова эти так и остались во мне,

будто я, будто я, а не он,

будто сам я сказал о себе и о нем —

мы трамвайные вишенки страшных времен

и не знаем, зачем мы живем.

Гумилевский трамвай шел над темной рекой,

заблудившийся в красном дыму,

и Цветаева белой прозрачной рукой

вслед прощально махнула ему.

И Ахматова вдоль царскосельских колонн

проплыла, повторяя, как древний канон,

на высоком наречье своем:

– Мы трамвайные вишенки страшных времен.

– Мы не знаем, зачем мы живем.

О российская муза, наш гордый Парнас,

тень решеток тюремных издревле на вас

и на каждой нелживой строке.

А трамвайные вишенки русских стихов,

как бубенчики в поле под свист ямщиков,

посреди бесконечных российских снегов

все звенят и звенят вдалеке.