Кто-то верно заметил,

что после Освенцима

невозможно писать стихи[17].

Ну а мы —

после Потьмы и тьмы Колымы,

всех этапов и всех пересылок,

лубянок, бутырок

(выстрел в затылок!

выстрел в затылок!

выстрел в затылок!) —

как же мы пишем,

будто не слышим,

словно бы связаны

неким всеобщим обетом —

не помнить об этом.

Я смотрю, как опять у меня под окном

раскрываются первые листья.

Я хочу написать, как опять совершается

вечное чудо творенья.

И рождается звук, и сама по себе

возникает мелодия стихотворенья.

Но внезапно становится так неуютно и зябко

в привычном расхожем удобном знакомом размере,

и так явственно слышится —

приговорен к высшей мере! —

так что рушится к черту размер

и такая хорошая рифма опять пропадает,

и зуб на зуб не попадает,

я смолкаю, немею,

не хочу! – я шепчу —

не хочу, не могу, не умею —

не умею писать о расстреле!

Я хочу написать о раскрывшихся листьях в апреле.

Что же делать – ну да, ну конечно,

пока мы живем – мы живем…

Но опять —

истязали! пытали! зарыли живьем! —

так и будет ломать мои строки,

ломать и корежить меня

до последнего дня

эта смертная мука моя

и моя западня —

до последнего дня,

до последнего дня!..

Ну а листья, им что, они смотрят вокруг,

широко раскрывая глаза, —

как свободно и весело майская дышит гроза,

и звенит освежающий дождик, такой молодой,

над Отечеством нашим,

над нашей печалью,

над нашей бедой.