…И вот я завершил свой некий труд,

которым завершился некий круг, —

я кончил книгу и поставил точку —

и тут я вдруг

(хоть вовсе и не вдруг)

как раз и вспомнил эту Вашу строчку,

Арсений Александрович, мой друг

(эпитет старший не влезает в строчку,

не то бы я сказал, конечно, старший —

Вы знаете, как мне не по душе

то нынешнее модное пижонство,

то панибратство, то амикошонство,

то легкое уменье восклицать —

Марина-Анна, о, Марина-Анна —

не чувствуя, как между М и А

рокочет Р, и там зияет рана,

горчайший знак бесчисленных утрат),

Арсений Александрович, мой брат,

мой старший брат по плоти и по крови

свободного российского стиха

(да и по той, по красной, что впиталась

навечно в подмосковные снега,

земную пробуравив оболочку),

итак, зачем, Вы спросите, к чему

сейчас я вспомнил эту Вашу строчку?

А лишь затем —

сказать, что Вас люблю

и что покуда рано ставить точку,

что знаки препинанья вообще —

не наше дело, их расставит время —

знак восклицанья,

или знак вопроса,

кавычки,

точку

или многоточье —

но это все когда-нибудь потом,

и пусть кто хочет думает о том,

а мы еще найдем о чем подумать…

Позвольте же поднять бокал за Вас,

за Ваше здравье

и за Ваше имя,

где слово Ars – искусство – как в шараде,

со словом с е н ь соседствует недаром,

напоминая отзвук сотрясений,

стократно повторившихся в душе,

за Ваши рифмы

и за Ваш рифмовник,

за Ваш письмовник

и гербовник чести,

за Вас,

родной словесности фонарщик,

святых теней бессменный атташе,

за Ваши арфы, флейты и фаготы,

за этот год

и за другие годы,

в которых жить и жить Вам, вопреки

хитросплетеньям критиков лукавых,

чьи называть не станем имена.

Пускай себе.

Не наше это дело.