Я полагаю, Пушкин, говоря

о том, что, мол, года к суровой прозе,

не так-то прост и в этом был вопросе

и не одно лишь то имел в виду,

что перейти готов к иному жанру,

то бишь забыв о рифме, о размере,

скорей засесть за повесть, за роман —

нет, думал он, поэзия – обман,

пленительный, а все ж в какой-то мере

обман, да-да, пленительный обман,

как облачко, как утренний туман,

клубящийся над грешною землею,

возвышенно витающий над ней,

а проза, она все-таки земней,

и будь хоть соловей там или роза,

питает их, поди, все та же проза,

и червячок не вреден соловью,

равно как розе – горсточка навоза

(была бы лишь умеренною доза!) —

так что ж нам прозу не пустить в стихи,

житейской не чураясь чепухи,

не устрашась Гоморры и Содома…

И я сегодня прозе говорю —

входи в мои стихи и будь как дома!

Тебе навстречу двери я открыл

и окна отворил тебе навстречу.

И если скажут мне – твой стих бескрыл,

ты крыл его лишил! – что я отвечу,

что критикам моим скажу тогда?

А ничего.

– Года, – скажу, – года!