Я рос в те незабвенные года,

овеянные пафосом начала,

где музыка ударного труда

так чисто и возвышенно звучала.

Хотя уже тогда в моей стране

внедрялся стиль наветов и допросов,

я оставался как бы в стороне

от этих сокрушительных вопросов.

Тогда, на рубеже сороковых,

их горечи покуда не отведав,

вопросов не ценя как таковых,

ценили мы незыблемость ответов.

В раденье о голодных и рабах

вошла в меня уверенность прямая,

что путал Кант, и путал Фейербах,

и путал Гегель, недопонимая.

Еще не прочитав их ни строки,

я твердо знал – ну как же, в самом деле,

напутали – ах, эти старики, —

не знали, не смогли, не разглядели!

Сомнений дух над нами не витал,

и в двадцать лет, доверчивый не в меру,

уже скопил я круглый капитал

готовых истин, принятых на веру.

Старательно заученные мной,

записанные твердо на скрижали,

они меня, как каменной стеной,

удобно и надежно окружали…

Но время шло, скрипя на тормозах,

тащилось по невидимой спирали,

и старились ответы на глазах

и в возрасте преклонном умирали.

И вдруг, со всех сторон меня тесня,

бушуя, как мятежные матросы,

пошли неумолимо на меня

исторгнутые временем вопросы.

Засучивая с ходу рукава,

швыряют кулаки в меня тугие:

– А что? А как? А сущность какова?

А почему? А доводы какие?

На улице, в трамвае и в метро

иду сквозь эту шумную ораву

орущую, прищурившись хитро:

– А почему? А по какому праву?

Да как же так! Ты был не так уж мал!

Ты шел в огонь, гранатами обвязан!

И нам плевать, что ты не понимал!

Ты должен был понять! Ты был обязан!..

И я молчу, как в рот набрал воды.

И я молчу, как будто воем вою.

И ветер их тяжелой правоты

опасно шелестит над головою.