Роберт

— Нежная моя… Ласковая женушка…

Зажимаю Наташу в ванной у стенки, утыкаюсь носом в изгиб ее шеи.

Господи, как же хорошо пахнет! Этот ее аромат — смесь любимых духов, шампуня и чего-то неуловимо домашнего, родного — сносит мне крышу напрочь.

Хочу ее… Хочу! Прямо сейчас, немедленно.

Наташа обнимает меня за шею, прижимается губами к макушке и что-то счастливо мурлычет себе под нос. Вибрация ее голоса отдается в груди теплой волной.

Повезло же мне с ней, а? После того как она наконец приняла мое предложение, мы ни разу не поругались. Все недомолвки и обиды разом закончились, будто их и не было. Теперь живем вместе в полной гармонии, и я люблю ее каждый день. И в новогодний сочельник тоже хотел бы заняться именно этим — любить свою женщину, а не…

— Молодежь, вы скоро там? — раздается за дверью голос моей тещи. — Дети спрашивают, когда уже за стол садимся!

Все, что мне остается, — разочарованно застонать Наташе в ухо.

— Роб, ночью, — обещает она, целуя меня в щеку.

— Готовься, жена, — тихо рычу ей на ухо, сжимая крепче. — Уж я тебя полюблю… Я тебя так полюблю, что мало не покажется…

— Буду ждать, — дразнит она.

С видимой неохотой ее отпускаю, открываю дверь, и мы снова окунаемся в настоящий дурдом, который именуется семейным застольем в честь Нового года.

В гостиной яблоку негде упасть. Все пространство оккупировано детьми, взрослыми в праздничных нарядах, пушистой новогодней елкой и столом, который ломится от угощений. Пахнет мандаринами, еловыми ветками и чем-то невероятно аппетитным с кухни.

Мы с Наташей все планировали совсем не так.

Хотели тихий романтический ужин втроем: я, Вишенка и она. Свечи, торт, неспешные разговоры о будущем.

Но тут ка-а-ак началось…

Первыми как снег на голову свалились Наташины родственники — практически всем составом. Слава богу, в этот раз они никого не затопили и ничего не взорвали, у них просто отключили электричество. Ну не оставлять же детей в Новый год в квартире без света, так? Родные же.

Дальше — больше.

Елена вдруг сообщила, что все-таки не может справлять Новый год без Вишенки. Тоже самым наглым образом напросилась в гости, раз у нас с Наташей все равно целый табор родственников в квартире. Мало того — еще и свою мамашу приперла! Которая, оказывается, тоже жить без внучки не может. Ну вот никак не может!

Женщины и дети окончательно оккупировали все жилое пространство: кухню, гостиную, детскую комнату. Везде слышны голоса, смех, топот маленьких ножек.

Вишенка в восторге, Наташа — тоже, а мне хоть разорвись от всей этой суеты.

Хорошо, еще успел заказать намного больше продуктов, чем планировал изначально. Из этих продуктов мои дамы в количестве аж четырех взрослых особей приготовили традиционный оливье, селедку под шубой, запеченную утку с яблоками, картофельную запеканку с грибами и еще с десяток разных салатов и закусок. Потому что заказывать готовое на Новый год это ж ни в какие ворота… Не мои слова, если что. Наташины.

Правда, из взрослых мужчин я в этой шумной компании все-таки не один.

Елена притащила на Новый год своего Веню. Куда ж без этого экземпляра?

Мало того, что этот валенок въехал в купленную мной для Елены с Вишенкой квартиру, так он еще пытался мне деньги совать за мебель и прочие обустройства. Будто я не отец, а какой-то левый человек, который из милости помогает. Я, вообще-то, не для него старался, для дочки своей!

Еще и вякнул тогда, что, мол, когда с Еленой поженятся, он не против дать моей дочке свою фамилию. Совсем, видать, обнаглел! Я его быстро заткнул и объяснил, что моя дочка будет носить мою фамилию, и точка. Без вариантов.

Вениамин мне не нравится. Категорически! Примиряет меня с его существованием только то, что он действительно по-человечески относится к Вишенке.

— Все быстренько давайте за стол! — звонко приглашает Наташа, появляясь в дверях с подносом, на котором возлежит утка. — А то все остынет!

Моя хозяюшка драгоценная сегодня просто ослепительна в новом красном платье, которое так деликатно подчеркивает едва заметный животик. Округлость пока что почти не видна, но я-то знаю, что там, под сердцем.

Моя Наташенька — настоящее украшение этого вечера. Лучистая, счастливая, порхает по квартире, как бабочка. Единственная, кто меня тут совершенно не бесит, ну разве что еще кроме Вишенки.

На правах главы семейства оглядываю собравшихся гостей.

С некоторым удивлением прихожу к выводу, что, в общем-то, всем им рад. Даже несмотря на то, что они превратили квартиру в сумасшедший дом.

Да что там — счастлив! Пусть даже гости начисто обломали нам с Наташей романтический вечер.

Потому что прошлый Новый год я встретил в полном одиночестве.

В этой самой гостиной чокался бокалом с экраном телевизора и слушал бой курантов.

Крутил в голове мрачные мысли о том, что я в жизни делаю не так, раз ни одной живой души в квартире, кроме меня, нет. И не предвиделось.

А теперь… Вон как все кардинально изменилось!

Меня даже почти не раздражает, что дети успели перевернуть квартиру вверх дном, разбросав игрушки по всем углам.

И каждую женщину за этим столом есть за что уважать. Ведь все они искренне заботятся о своем потомстве, хоть некоторые и в меньшей степени.

Наталия Анатольевна, моя многоуважаемая теща, Надежда Владимировна — хоть и та еще вредная тетка, но все-таки бабушка Вишенки, ну и Елена, конечно.

А моя Наташенька вон уже пеленки-распашонки для нашего мальчишки покупает вовсю, мечтает вслух, как будет его нянчить и воспитывать. Да-да, у нас будет сын. На последнем УЗИ четко показалась крошечная пипирка между ножек. Пацан растет!

В общем, все женщины как женщины — любят свое потомство всей душой.

А вот моя мать… Чем же я ей так не угодил? Чем был плох? Вот бы узнать ответ, но не судьба.

— Давайте тост! — Я решительно поднимаю бокал с шипучкой. — За семью.

Все дружно встают, тянутся бокалами к центру стола, как вдруг из прихожей раздается трель дверного звонка.

— Кто там еще может быть… — вздыхаю я, недоуменно оглядывая гостей.

Вроде все уже на месте.

— Наверное, курьер. Я открою, Роб, — отвечает Наташа и семенит к двери.

Однако спустя пару минут она возвращается в компании совершенно незнакомой женщины. Голубоглазой блондинки лет сорока пяти.

Незнакомка выглядит более чем роскошно. На ней бежевый костюм безупречного кроя, явно от именитого дизайнера. На шее нитка крупного жемчуга, на руках изящные золотые часы и кольцо с бриллиантом размером с горошину. Сумка-дипломат — определенно какой-то люксовый бренд. Короче, дама явно при больших деньгах.

Но не это меня так поражает.

А то, что ее черты лица кажутся до дрожи знакомыми. Как будто я их тысячу раз видел. Где бы? Да в зеркале же! Та же форма губ, разрез глаз, упрямая морщинка между бровей, которая появляется, когда я о чем-то сосредоточенно думаю.

За столом повисает оглушительная тишина. Все как один смотрят на неожиданную гостью.

— Роберт, — голос Наташи звучит как-то странно, — это не курьер, это… к тебе пришли.

— Кто вы? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел предчувствия.

Незнакомка делает шаг вперед, и я вижу, что она явно нервничает.

Потом она и вовсе достает из сумки паспорт, протягивает мне:

— Меня зовут Вирджиния Вольф. Я — твоя мать.

Мать, твою мать…

Серьезно, что ли?!

Мир вокруг как будто качается, а в ушах звенит, словно после сильного удара. Я смотрю в паспорт, потом на эту женщину, потом снова в документ. Имя совпадает. Возраст подходит.

Внутри поднимается целый шторм противоречивых чувств.

Неверие вперемешку с дикой застарелой обидой за то, что она бросила меня в роддоме, как ненужную вещь. За то, что я всю жизнь рос сиротой, не зная ни материнской любви, ни отцовской заботы. За то, что мне приходилось самому прокладывать себе дорогу в жизни, без поддержки и понимания.

Одновременно с этим меня мучает странное, почти болезненное любопытство. Желание узнать, какого хрена она здесь делает.

— Роб, — тихо говорит Наташа, беря меня за руку, — может быть, стоит поговорить? Выяснить…

Я смотрю ей в глаза и киваю.

— Пройдемте на кухню. Там тише.

Мы втроем проходим на кухню под пристальными взглядами родственников.

Закрываем дверь. Рассаживаемся за столом с напряженными лицами.

— С чего вы решили, что я ваш сын? — начинаю я, стараясь говорить как можно спокойнее. — То, что вас зовут так же, как мою мать, еще ни о чем не говорит. Вирджиния Вольф — не такое уж редкое имя.

— Я понимаю, что в это сложно поверить, — говорит она, — тем более сложно принять, но…

— Никаких «но»! — резко обрываю я ее. — К чему все это? Вламываетесь в дом в новогоднюю ночь, что-то там заявляете… Что вам от меня нужно? Денег?

— Роб, ну хоть выслушай ее, — мягко просит Наташа, сжимая мою руку.

— Мне не нужны твои деньги, Роберт, — тихо отвечает Вирджиния. — У меня своих больше, чем смогу потратить за всю оставшуюся жизнь… Заработала. Я здесь совсем не ради какой-то финансовой выгоды.

— А для чего тогда? — не унимаюсь я. — По сыночку соскучились через тридцать лет? Смешно… Как вы меня вообще нашли?

— Давай я все расскажу с самого начала, — просит она, — а ты уж сам решишь, как к этому относиться. Хорошо?

— Ну давайте, — киваю я. — У вас есть пятнадцать минут, а потом я попрошу на выход. При любом раскладе…

— Роб! — возмущенно пихает меня в бок Наташа. — Тебе что, совсем не любопытно?

А мне, если честно, дико любопытно.

Очень даже любопытно узнать, как можно вот так запросто припереться к тридцатилетнему сыну в гости после того, как бросила его еще новорожденным в роддоме и ни разу за все эти годы не попыталась найти и навестить.

До зарезу хотелось бы знать.

Но не спешу выливать весь негатив сразу. Молча киваю.

— Начну с того, как тебя нашла, — медленно начинает Вирджиния. — Недавно я смотрела новостное интервью с тобой — то, которое давали в связи с раскрытием дела о похищениях девушек. Что-то было в твоей внешности такое… что не давало мне покоя. Я пересмотрела старые семейные фотографии и поняла — ты удивительно похож на моего покойного отца. Буквально копия.

Она замолкает, собираясь с мыслями, а потом продолжает:

— Потом я стала искать о тебе информацию в интернете. Наткнулась на статью о тебе, где писали про твою биографию — мальчик из детского дома, поднявшийся до высот. И тогда я наняла частного детектива. Подробно изучила твое прошлое и узнала, что по документам из детдома ты числился среди малышей, которых удалось спасти при пожаре в доме малютки. А я ведь столько лет считала, что ты погиб в том пожаре…

Голос у нее срывается, и она замолкает, вытирая выступившие слезы.

— Чего?! — У меня аж лицо перекашивает от этого бреда.

Вирджиния достает из сумки платок, промокает глаза.

— Роберт, послушай, пожалуйста, — продолжает она дрожащим голосом. — Когда я была беременна тобой, мне было всего восемнадцать лет. И врачи обнаружили у меня опухоль головного мозга. Очень серьезную и, как тогда считалось, неоперабельную. Мне предлагали лечение, но я отказалась — во-первых, шансы были практически нулевые, а во-вторых, я хотела родить здорового ребенка, не травить его сильнодействующими лекарствами.

Она говорит медленно, с трудом подбирая слова, и я вижу, как тяжело ей дается каждое предложение.

— Твой отец в то время служил в армии, и ребенок был ему совершенно не нужен. Да и я сама была молодой, глупой и абсолютно безденежной. Я была на сто процентов уверена, что умру в больнице через некоторое время после родов. Поэтому решила отдать тебя на усыновление — чтобы ты попал в хорошую семью, где тебя будут любить и растить, как родного.

— А я вот не попал, представляете? — с сарказмом цежу я. — Ну, и что дальше?

Вирджиния вздыхает и продолжает:

— А дальше случилось чудо. Мной заинтересовался один молодой нейрохирург — он искал пациентов для отработки новой методики. Я стала, можно сказать, его подопытным кроликом. Он провел операцию, которая на тот момент была настоящим прорывом в медицине. Я выжила, но восстанавливалась очень долго — больше года.

Наташа тихо всхлипывает, а я сижу как каменный.

— Когда я смогла встать на ноги и выйти из больницы, первым делом попыталась узнать, что стало с моим малышом. Но оказалось, что дом малютки, где ты должен был находиться, сгорел. И ты числился в списках погибших. Это были девяностые, никаких электронных картотек не существовало, все документы сгорели вместе с самим зданием.

Она замолкает, с трудом сдерживая слезы.

— Я потеряла всякую надежду. Оплакала тебя, как погибшего, и попыталась начать новую жизнь. Но все эти годы во мне жила неимоверная грусть и чувство вины за то, как все получилось. За то, что отдала единственного сына чужим людям…

— Извините, Вирджиния, — перебиваю резко, — но я не куплюсь на эту историю. Я вам не верю.

Вирджиния молча кивает, словно ожидала такой реакции. Достает из сумки-дипломата кожаную папку с документами, кладет ее на стол и начинает поочередно доставать бумаги.

— Вот мой диагноз, — говорит она, протягивая медицинскую справку. — Мне тогда было восемнадцать, и врачи обнаружили злокачественную опухоль височной доли. Посмотри на дату.

Я беру документ. Дата действительно совпадает с предполагаемым временем моего рождения.

— Вот история болезни из нейрохирургического отделения, — продолжает она, выкладывая толстую книжицу. — Вот выписка из больницы — я провела там почти полтора года.

Документы выглядят подлинными, с печатями и подписями врачей. Очень старые.

— А вот это, — голос ее дрожит, — справка о том, что мой сын Роберт погиб при пожаре в доме малютки. Я все сохранила. Все эти годы хранила, потому что выбросить не хватило духу. Единственное подтверждение, что у меня вообще когда-то был сын…

Она протягивает пожелтевшую от времени бумажку, и я вижу свое имя в списке погибших.

Наташа уже откровенно плачет, а у меня в горле стоит ком.

— А я вот он, живой, — говорю с надрывом.

И словно тяжелый камень, который я таскал на душе всю жизнь, вдруг исчезает. Просто растворяется, освобождая место для чего-то светлого и теплого.

— Если ты когда-нибудь найдешь в себе силы простить меня… — шепчет Вирджиния.

— За что? — вздыхаю я. — За то, что ты заболела?

— Я не должна была верить этим канцелярским крысам, — горько говорит она. — Я должна была продолжать тебя искать, должна была…

Вот только сложное это дело — искать кого-то, кого считаешь мертвым.

— Я понимаю, что время безнадежно упущено, — продолжает она сквозь слезы. — Что ты вырос без меня, стал взрослым самостоятельным человеком и тебе уже не нужна мать. Но мне так хотелось хоть одним глазком на тебя посмотреть, увидеть, каким ты стал… Хоть разочек поговорить с сыном…

— Мама нужна в любом возрасте, — тихо говорит Наташа, сжимая мою руку.

— В любом, — соглашаюсь я, глядя на… Вирджинию? Маму?

М-да… Урожайный у меня выдался год.

Появилась жена, ребенок, второй на подходе, также куча родственников со стороны молодой супруги.

Теперь вот мама.

— Па-па-па-па! — раздается крик Вишенки за дверью.

Я встаю, открываю дверь, беру малышку на руки.

Возвращаюсь к столу, представляю:

— Это моя дочь Вишенка, познакомься… мам… — Я словно пробую это слово на вкус.

Целую дочку в щеку, тут же получаю от нее куклой по башке.

Вишенка бесподобна в своей детской непосредственности.

Смотрю на улыбающуюся Наташу, маму. А ведь не было бы их в моей жизни, если бы не Вишенка. Никого бы не было, отмахнись я в свое время от маленькой дочки, не признай. И этот год отмечал бы в гордом одиночестве.

Сколько судеб изменилось к лучшему благодаря одной крошечной девочке!

Как же это бесконечно важно — любить своих детей. И как важно, чтобы тебя самого любили.

Конец