Древний мир и его самая высшая форма, Римская империя, не исчезли бесследно. Империя и сейчас жива в ее некоторых проявлениях – зайдите в любую католическую церковь, и вы приобщитесь к ценностям Западной Римской империи; зайдите в православную церковь – там жива Восточная Римская империя. Два великих грека – Платон и Аристотель – заложили основы рационального мышления и научного подхода; стоит зайти на философский факультет любого университета, и они, конечно, там. Но все же следующий этап жизни нашего европейского мира – Средневековье (условно V–XV век н. э., хотя мне ближе аргументированная точка зрения Жака Ле Гоффа о «долгом Средневековье» с III по XIX век) – кардинально отличается от Древности. И прежде всего в том, что сформировалась и восторжествовала новая христианская цивилизация, которая повергла все устои и способы мышления древнего общества. Главное отличие – монотеистическая религия, создавшая иные моральные и социальные горизонты. Только подумайте: вместо привычного древнего закона талиона – «око за око, зуб за зуб» и т. д. – добродетель прощения, непротивление злу насилием, необходимость рассматривать другого как ближнего. Вместо гордости – смирение, вместо гнева – милосердие, вместо снисхождения (знатных к простолюдинам) – забота и благотворительность. И вот создаются в Римской империи специальные законы, запрещающие христианской церкви укрывать осужденных на смерть, ведь она не признает и противится смертной казни, установленной государством. Разве это не иная перспектива Добра и Зла? И разве она знакома гомеровскому воину или римскому легионеру? Вспомните отношение просвещенных римлян к смерти и убийству: в Колизее бои гладиаторов (более популярных у публики, чем нынешние футболисты), на арене цирка для развлечения публики людей (в том числе первых христиан) травят дикими зверями. Приговоренного к смертной казни заставляют сыграть роль Икара в театре – полететь и упасть, разбившись насмерть ради удовольствия публики. Распространение христианства было настоящей моральной революцией, повлиявшей более всего на наше современное общественное сознание и поведение.

Теперь взгляните на социальные новации Средневековья: рабство как оправданная форма социального разделения исчезает (хотя и очень медленно). Ведь все одинаково равны перед единым Господом, а значит, рабство возможно только физически, но духовно – никогда. И церковь выступает против рабства: христианин может быть рабом, но никогда – рабовладельцем. Для Бога нет разницы между своими детьми – и вот в христианстве женщины, всегда ранее считавшиеся профаническими (по крайней мере, нечистыми) существами, уравнены в вере с мужчинами и допущены в церковь. Но нет и национальных различий – в послании апостола Павла говорится, что для Господа нет эллина или иудея, а все и во всем Христос (по-гречески Христос – помазанник Божий). И, наконец, христианство осуждает социальное различие, богатые монетой заслоняют свою душу перед Богом, а бедные более приближены к нему; христианство – религия бедных и униженных.

Постепенно создается совершенно иная перспектива социального равенства, более всего отличающаяся от Древнего мира, но и от нашего представления о равенстве: каждый имел своего господина в этой средневековой иерархии, свобода дана человеку только в закрепленном за ним статусе. И вот еще одно социологическое чудо западноевропейского Средневековья: в нем фактически нет государства как совокупности институтов, с его управлением, бюрокартией, налогами, армией. Власть, в противовес централизованному государству, максимально децентрализована. Отношения социальных классов таковы: крестьяне заняты трудом, монахи – молятся, аристократы – заняты военным делом. Вебер дает такое социологическое определение феодализма в противовес древности: в Древнем мире народ представляет собой отдыхающую армию, он готов по требованию выставить воинов и вооружение; феодализм в отличие от этого вводит отдельное профессиональное сословие воинов, которые живут за счет присвоения прибавочного продукта крестьян. Тогда каждое сословие выполняет только свою работу. Общественная мораль не одобряет смену своего положения (средневековая литература высмеивает крестьян, захотевших жить как синьоры, они зачастую заканчивают жизнь на виселице), но межсословные браки разрешены – разве это не канал социальной мобильности? Могла ли такая радикальная смена моральных воззрений, социальной практики и институтов не повлиять на систему питания?