То, что далее описывал Фома Аквинский, было точным воспроизведением зоны Ван-Хансена — такой, какой она существовала на самом деле.

Меня сопровождало непрестанное дуновение ветра, пахнувшее серным дыханием смерти. И вместе с ним — звук взмахов крыльев. Они, а также странное эхо каждого моего движения стали моими неизменными спутниками на пути вниз. Законы мира, казалось, перевернулись. Это был мир зеркального отражения, где все направления менялись местами: верх становился низом, низ — верхом, лево — правом, а право — левом. Даже мысли в моей голове шли вспять, слова текли задом наперёд.

Я находился в пути часы, дни, недели, месяцы, даже годы — так мне казалось. Температура оставалась прежней, воздух — тем же, тьма — неизменной. Ничто не менялось. Меня будто окружала бесконечная вечность. И всякий звук одновременно был и не был — словно тяжёлое чёрное давление, снова и снова проходившее сквозь меня волнами.

Я перебил Мильке. На мой вопрос, не мог ли Фома Аквинский говорить о теневых волнах, профессор покачал головой. Он, кажется, сомневался. При известной доле воображения слова Аквинского, пожалуй, можно было истолковать и так.

Затем он продолжил перевод.

По прошествии эпохи, длившейся эоны, я наконец достиг дна. Горячая вода в дымящихся лужах закручивалась в другую сторону — не так, как я привык видеть в монастыре. Металлические пряжки на моих башмаках будто притягивала чуждая сила. Всё здесь, внизу, было странным.

Я хотел исследовать дальние помещения, но отвратительные совоподобные твари преградили мне путь. За вратами, как я предполагал, томились измученные души, жаждавшие покинуть этот ад и отыскать новые жертвы, чтобы ввергнуть их в смерть и безумие.

Зачем мне было всё это явлено? К чему это видение? Чтобы я рассказал о нём? Но кому? Кто мне поверит? И почему оно было открыто не папе? Почему мне? Быть может, потому, что перед лицом окружавшего меня безумия я не лишился рассудка? Потому, что, несмотря на глубокую веру, оставался человеком науки? Потому, что был исполнен любопытства, деятельной воли и жажды познания?

Тотчас мне стало стыдно за дерзость и гордыню — за то, что я возомнил себя выше прочих монахов обители. И в тот же миг я понял, почему оказался на дне этого ада. Моя душа была в плену, и существовал лишь один выход. Я должен был подниматься наверх, проделать бесконечно долгий путь, ползя вдоль отвесной стены, со стёртыми подушечками пальцев и окровавленными коленями, распластавшись на скале, как паук, наперекор тёмной силе, тянувшей меня вниз.

Глаза мои горели, кровь текла из носа и ушей, кожа стала серой, мозг распадался, я растворялся…

На этом месте слова становились неразборчивыми. Остаток страницы был обуглен. Но услышанного мне было более чем достаточно.

Слова Аквинского звучали так, будто в 1911–1914 годах он был членом нашей экспедиционной группы и пережил — насколько позволял его старинный язык — то же самое, что Хансен, Марит и я, а позднее Лииса, Прем и остальные землепроходцы.

Многое я забыл, многое вытеснил из памяти. Лишь строки на этих немногих страницах вернули страшные воспоминания.

Мильке мягко положил мне руку на плечо.

— С вами всё в порядке?

— Да, спасибо. Уже лучше, — прохрипел я.

В этом фрагменте, написанном чёрными чернилами на пергаменте и насчитывавшем столько сотен лет, всё было изложено с такой подробностью, словно Фома Аквинский собственными глазами видел конец шахты.

В те гнетущие секунды, пока Мильке молча смотрел на меня, я нашёл для себя объяснение этому явлению. Пусть оно звучало крайне пугающе, но после всех этих лет только оно имело смысл.

Теперь я верил, что знаю истину. Мы обнаружили вход в ад, и объяснения этому не было. Эти врата просто существовали. Никто не строил шахту. Она была всегда.

Я с этим смирился.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 70

Всего через несколько дней после возвращения из аббатства Мельк я начал этот последний дневник — промозглой зимней ночью, у печи в моей маленькой комнате на одной из венских окраин, где я теперь живу.

Я не знаю, для кого, собственно, всё это записываю: в живых уже не осталось никого, кто мог бы помнить меня, мою экспедицию или мои исследования. По сути, я пишу для себя. Возможно, лишь затем, чтобы провести ясную черту между реальностью и фантазией — и не сойти с ума.

Я полагал, что мой отчёт на этом завершён и всё уже рассказано, но, по-видимому, ошибался. Только вчера в кафе «Меттерних» я прочёл в газете, вставленной в деревянную рамку и предоставленной посетителям кофейни, чрезвычайно любопытную заметку.

Она была напечатана в научном разделе «Нью-Йорк таймс» за прошлую неделю и занимала меньше шестой части страницы. К сожалению, у меня не представилось случая тайком её вырвать, поэтому я перескажу содержание здесь своими словами.

Во время строительных работ была обнаружена шахта, происхождение которой до сих пор остаётся необъяснённым. Её диаметр в точности равен числу пи, и, по-видимому, она отвесно и бесконечно глубоко уходит в землю. Конца её до сих пор не видно. Наука стоит перед загадкой.

Поскольку речь шла не о шахте на Шпицбергене, я решил, что это, возможно, её двойник, который я предполагал найти в Антарктиде. Так сказать, противоположный полюс. Но я ошибся.

Новую шахту обнаружили на Багамах. И тут я вспомнил слова Према. Он рассказывал мне о Елене Блаватской, у которой якобы имелась тайная карта: на ней были обозначены некоторые пещерные входы на Багамах, ведущие в недра Земли. По её словам, подобные туннели и штольни должны были существовать также в Перу и Эквадоре.

Тогда я отмахнулся от этого как от пустой фантазии: ведь если бы такие входы действительно существовали, их давно бы уже нашли, не так ли? Но теперь один из них действительно обнаружили.

По-видимому, входы в эти трёхметровые отверстия были хорошо скрыты или со временем занесены, завалены, заросли до полной неузнаваемости. Во всяком случае, они существовали не только на Шпицбергене и Багамах, но, возможно, и в других местах этого мира.

Кто сказал, что врата в ад только одни? Быть может, их семь… или тринадцать… или ещё больше.

По крайней мере теперь, казалось, было окончательно доказано: шахта на Шпицбергене — не единственная.

Наука стоит перед загадкой.

Вероятно, и через несколько лет они всё ещё не будут знать, с чем столкнулись, и станут строить самые дикие теории.

Но я знаю.

Я записал всё, что выяснил за последние годы.

По всему миру существует несколько входов.

И один из них мы обнаружили в 1911 году.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ЭПИЛОГ

Ноябрь 2021

Неле захлопнула последний дневник Александра Бергера. Её будто оглушило. Прапрадед узнал правду — ещё тогда, почти семьдесят лет назад.

Теперь Неле понимала: учёные из «Сибириона» прекрасно знали его дневники. Должны были знать. Каким-то образом они разыскали эти записи, а потом здесь, на побережье, в подземном бункере, наткнулись на нацистские документы.

И в ту же минуту до неё дошло ещё кое-что. Исследования норвежцев, шведов и немцев не имели отношения ни к современным оружейным технологиям, ни к военным разработкам в области излучения, как она сперва предполагала.

Скорее всего, они всего лишь пытались постичь то мистическое явление, о котором говорил Бергер и, за шестьсот пятьдесят лет до него, Фома Аквинский. Другого объяснения не было. Человека гнало вечное стремление обрести истину. С ней самой произошло то же самое. Только ради этого она приехала сюда. И ради этого подвергла себя опасности.

Она смотрела на растрескавшийся кожаный переплёт. Последние строки Бергера были выведены дрожащей рукой старого, больного человека.

Между страницами торчало сложенное письмо — без конверта, с загнутыми уголками. Неле развернула его. Оно было из конторы венского нотариуса.

Из письма следовало, что её прапрадед умер в 1955 году, через три года после последней дневниковой записи. Ему был восемьдесят один год; причиной смерти стал инсульт.

В тот момент он находился на борту судна, шедшего из Гамбурга в Исландию. Оттуда, по-видимому, собирался дальше — на Шпицберген. В последний раз.

Билет на паром нашли у него в кармане пальто, но никто так и не выяснил, что спустя столько лет снова потянуло его на остров и что он надеялся там найти.

У Неле, однако, было смутное предчувствие. Может быть, вход в шахту? Ещё один взгляд в бездну? Неужели он хотел наконец удостовериться — сделать то, что до него сделали Кристиансон и Хансен? Добраться до конца? Шагнуть вниз, в бездонную глубину?

На максимальную глубину!

Неле никогда не узнает этого наверняка. И потому перестала мучить себя догадками. После Александра Бергера новые поколения — такие же слепые и одержимые, как он, — пытались вырвать у шахты её тайну.

Они продолжали исследовать её, применяя всё более совершенные методы, и сумели по крайней мере разгадать несколько величайших загадок.

Более чем через сто лет после первых скудных попыток Бергера они проникли почти на тысячу километров вглубь — на расстояние, которое превзошло бы самые смелые его представления, — и достигли точки, где излучение становилось максимальным.

Излучение уничтожало любой материал и меняло каждого человека, соприкоснувшегося с ним.

Но шахта так и не отдала ответа на свою последнюю, главную тайну. Вероятно, никогда и не отдаст. Кто её создал? Как она возникла? Может быть, она породила себя сама. Или существовала всегда — с самого начала времён.

Неле услышала шум и повернулась к иллюминатору.

Нюландер придёт за тобой!

Она огляделась. Вообще-то уже должно было заметно стемнеть. Но темнота не наступила. Неле поднялась, чувствуя, как одеревенели руки и ноги. Холод пробрал её до костей.

Между тем наступил вечер. И потому яркое оранжевое зарево над руинами теперь бросалось в глаза ещё сильнее. Пожар разгорался.

Какого чёрта?

Огонь распространился. Вероятно, он добрался до топливных баков станции и, как теперь увидела Неле, по тонкому ручью — словно по фитилю — проложил себе путь к берегу.

Она привстала на цыпочки и, насколько могла, всмотрелась в сторону берега. С ужасом увидела, как топливо, вытекшее из прохудившегося судового бака и окружившее лодку, радужно переливается на поверхности моря — и в этот самый миг вспыхивает.

Пламя быстро расползалось. Нефтяная плёнка горела вовсю. Неле отпрянула от окна. Перед иллюминатором клубился чёрный дым. Теперь и судно могло загореться в любую минуту.

Любая помощь придёт слишком поздно.

Тебе надо выбираться отсюда!

Неле уставилась на дверь.

Ты должна рискнуть.

За дверью послышался шаркающий звук, и она вздрогнула. Нюландер вернулся. Только теперь этот звук был ещё более странным, чем прежде. Что бы ни находилось по ту сторону помятого металла, человеком оно уже не было.

Как и Кристиансон, Нюландер вернулся из глубины Изменённым.

Неле бесшумно подкралась к двери и вытащила ключ из замка. В каморку лёг оранжевый дрожащий отсвет.

Горит мостик!

Сердце бешено колотилось. Она поспешно присела на корточки и заглянула в замочную скважину. За дверью металась тень. Неле не только видела это — она словно кожей ощущала движение.

Потом силуэт раздвоился. Теперь перед дверью были два существа. Нет, три. Тень разделилась ещё раз. В воздухе висело невероятное электрическое напряжение; оно проникло даже в кладовую.

Волосы у Неле поднялись дыбом. По коже пробежало покалывание. Это началось.

Паника накрыла её. Неле заставила себя оторваться от жуткого зрелища и сунула дневник Бергера в жестяной контейнер к остальным бумагам. Затем поднялась на цыпочки и спрятала коробку на самой верхней полке, за консервными банками.

В контейнере у документов оставался хоть какой-то шанс пережить пожар — если пламя доберётся и до этой каморки.

Едва она заслонила коробку консервами, как грудь пронзила острая боль. Мышцы свело судорогой. Она не могла вдохнуть. Опершись о стеллаж, Неле согнулась пополам и, задыхаясь, заставила себя сделать вдох.

Голая неоновая трубка на потолке вспыхнула, замигала. Откуда взялось электричество? С треском свет почти сразу погас. На Неле посыпались осколки стекла. Что-то затрещало, запахло жжёной пластмассой.

За последние минуты снаружи быстро стемнело. Оранжевое сияние бушующего огня озаряло небо, заливало его багровым свечением — и одновременно проникало внутрь через иллюминатор и замочную скважину.

Окно было намертво приклёпано и не открывалось.

Если дым просочится в каморку через щели, ты задохнёшься.

Неле забилась в угол как можно дальше от двери. Множество теней снова и снова перекрывало замочную скважину. Эти твари ползали совсем рядом. Шипели, перешёптывались между собой.

Она слышала, как они скребут по металлу. Вспомнила свой призыв о помощи, переданный по CB-рации. Кто бы ни пришёл — если вообще когда-нибудь хоть кто-то придёт, — он опоздает. Неле уже этого не увидит.

Она закрыла глаза и прижала ладонь к груди. Эта боль!

И тогда она поняла: она ошиблась. Какая роковая ошибка! Пусть в её жилах и текла кровь Бергера, но она не была к этому невосприимчива, как он. И не могла быть.

Бергер зачал её прапрабабку до того, как его рука была заражена. Что бы ни изменило его самого — в Неле этого не было.

Колющая боль в груди усиливалась.

Начинается!

— Jag brinner! — глухой голос снаружи ударил ей прямо в сознание.

— Я знаю! — закричала Неле.

Да, вот что чувствуешь, когда душа сгорает изнутри и остаётся только одно желание — умереть.

Зона фон Хансена.

Зона Цатлов — Мёбиуса.

Зона «Сибириона».