Последним до нас дошел один-единственный заблудившийся радиосигнал со сто шестьдесят первого километра, однако из-за задержки и волновых наложений его уже невозможно было однозначно привязать ко времени.

Восстановленную нашими техниками запись прошу прослушать на прилагаемой магнитофонной катушке. Чешский текст в немецком переводе звучит так:

— …моя плоть растворяется… отваливается от локтя… что-то прожигает мое тело насквозь… я горю!

Пункт III — Приложение: доказательства, фотографии, статистика

Фотографии приложений A и B подтверждают разрушение костюмов радиационной защиты. Приложения C—F фиксируют симптомы испытуемых: кровотечение из ушей и носа, мочеиспускание, проступающие под кожей вены, изменения глазных яблок, опорожнение кишечника, потерю волос и ногтей, распад всей плоти.

Хайль Гитлер, подп. Гюнтер Риттер фон Дёниц

Читая протоколы, Неле однажды пришлось согнуться в углу каморки: ее рвало до тех пор, пока из нее не стала выходить одна желчь. Из равновесия ее выбил не только вид зернистых черно-белых копий с истощенными испытуемыми, но прежде всего холодный, невыносимый язык, которым Дёниц составлял свои отчеты.

Но страшнее всего было то, что не один Дёниц — сотни, если не тысячи, а может быть, даже миллионы людей в то время думали точно так же, как он. Расовое безумие безжалостно обрекало людей на невыносимые страдания.

Местами Неле казалось, что Дёниц даже гордился всем тем, что устроил здесь, на севере, под террором свастики.

Неле вытерла рот, жадно вдохнула и лишь мельком взглянула на последний протокол, датированный маем 1945 года. За три дня до капитуляции гитлеровской Германии немцы взорвали станцию и завалили вход в шахту.

Подобно тому как перед приходом союзников немцы пытались быстро ликвидировать концентрационные лагеря, здесь они тоже постарались скрыть все следы.

И им это удалось.

Мир так никогда и не узнал об этих злодеяниях. Возможно, Неле держала в дрожащих руках последние доказательства.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 66

Когда Неле это осознала, она в отчаянии судорожно глотнула воздух. После физических опытов Бергера и Према исследование шахты снова внезапно оборвалось — на этот раз на глубине ста шестидесяти километров. После этих жутких протоколов невозможно было поверить, что в двадцать первом веке найдётся компания, которая, пережив все эти ужасы, всё ещё захочет продолжать работу над столь смертельно опасными вещами.

Неле уже сомневалась в здравом рассудке людей — похоже, они ничему не учились у прошлого, — и всё же чувствовала, как её саму захватывает тёмное, почти болезненное любопытство. Насколько глубоко успела проникнуть последняя команда «Сибириона»? И что, чёрт возьми, они обнаружили там, внизу?

Это сооружение, как Прем называл шахту, ведь должно же было когда-нибудь закончиться. Но когда? И где? И у него должен был быть смысл. Но какой?

Тут она вспомнила о свежем отчёте из кабинета доктора Ронена. Выпила глоток воды, смыла отвратительный привкус во рту и вытащила документы из рюкзака.

Она торопливо пробежала глазами записи Ронена. «Сибирион» ежегодно терпел колоссальные убытки. Только на исследования и разработки уходило свыше ста семидесяти пяти миллионов евро в год. Этот безумный проект финансировали совместно норвежцы, шведы и немцы.

В середине года последовал удар. Уже тогда произошёл первый трагический несчастный случай — во время плановой технической проверки электрических кабелей.

У Неле перехватило дыхание.

На глубине шестисот семидесяти трёх километров.

К отчёту о происшествии прилагалось медицинское заключение. Оно касалось тела сотрудницы технической службы, уже пять дней как мёртвой, — предшественницы Нюландер, Нины Хедлунд.

К её гибели привёл пористый участок пластиковой прокладки в шлеме. Сначала неисправность вообще не распознали. Кровяные тельца распадались, гемоглобин высвобождался, из-за чего кожа приобрела желтоватый оттенок. Эритроциты уже не переносили кислород. За считаные часы картина крови стала такой, какая бывает у трупа, пролежавшего несколько дней.

Несколько дней назад заболел Эквист.

По-видимому, с ним случилось нечто похожее. На этот раз — на глубине семисот тридцати четырёх километров, но беду заметили вовремя. По крайней мере, сначала экипаж так думал.

Неле подняла глаза и уставилась в потолок. Значит, вот почему команда запросила гематолога. Теперь она была уверена: доктор Свейя Левандова — даже если бы прибыла на место вовремя — уже не смогла бы помочь специалисту по ионосфере.

Олофссон оказался прав. Эта шахта была сплошным проклятием. Она несла только смерть и погибель и никогда не раскроет своей тайны. Теперь Неле в этом не сомневалась.

Она взялась за оставшуюся часть отчёта. Речь шла о лазерных точках, радиосигналах, магнитных волнах, радио-, микро- и терагерцовых волнах, об инфракрасном, ультрафиолетовом, рентгеновском и гамма-излучении, которые без устали посылали в глубину. Весь электромагнитный спектр.

Далее говорилось о современных защитных костюмах с автоматическим выравниванием давления, дыхательных аппаратах и усовершенствованных функциях шлемов. О специальных камерах, разработанных потому, что из-за мешающих магнитных полей там, внизу, прямая видео- или аудиопередача была невозможна. Размытые записи приходилось неделями кропотливо восстанавливать с помощью сложных компьютерных программ.

К тому времени гондола уже неслась в земные недра со скоростью чуть больше ста километров в час, как скоростной лифт. Несмотря на многие миллионы евро, вложенные в исследования, конца шахты они по-прежнему не достигли.

Теперь радиоуправляемые роботы, использовавшие технологии NASA, продолжали прокладывать рельсовый путь. За последние три года в особенно удачные месяцы команда проходила гигантские двадцать пять километров… и всё продолжалось… всё глубже. Конца не было видно. А диаметр по-прежнему составлял ровно 3,14 метра.

Кроме того, из отчёта следовало, что на стене обнаружили несколько сотен стилизованных силуэтов. Соответствующие фотографии восстановили с помощью компьютерных программ, и на них — при некоторой доле воображения — действительно проступали искажённые человеческие лица, будто сплавившиеся друг с другом под воздействием нестерпимого жара.

С годами они меняли не только форму, но и место появления. Объяснения этому по-прежнему не находилось.

Последний раз экипаж со своей лифтовой системой добрался до невероятной глубины — девятисот шестидесяти восьми километров. Неле быстро прикинула: это почти шестая часть радиуса Земли.

И тут она наткнулась на проблему, которой доктор Ронен занимался в последнее время. Начиная с девятьсот шестьдесят пятого километра и без того высокая кислотность воздуха удваивалась с каждым новым километром.

Сначала рельсовую систему можно было продолжать строить только из специального сплава, но на девятьсот шестьдесят шестом километре тот должен был быть уже вдвое прочнее, на следующем — вчетверо, ещё через километр — в восемь раз. С девятьсот шестьдесят девятого километра сплаву теоретически требовалась шестнадцатикратная устойчивость.

Это было проклятие экспоненциального роста, но на свете не существовало материала, способного выдерживать такое воздействие дольше часа.

По спине Неле пробежал холодок. Учёные достигли максимальной глубины, доступной человеку. После зоны Цатлов — Мёбиуса на глубине ста шестидесяти километров это был следующий барьер — на этот раз непреодолимый. Зона «Сибириона», как назвал её доктор Ронен.

Кристиансон и Нюландер должны были побывать там, внизу.

Или даже ещё глубже.

И снова она задалась вопросом: почему две нейтральные страны, Норвегия и Швеция, в сотрудничестве с Германией занимались опасными исследованиями излучения, экспериментировали с кислотностью и магнитными волнами? Да ещё с такими головокружительными бюджетами! Неле понимала: ничем хорошим это закончиться не могло. Даже в далёком будущем.

Хотя за последние дни всё, казалось, временно завершилось, она должна была сделать так, чтобы мир об этом узнал. Об опытах Бергера, о записях нацистов и о тайных исследованиях «Сибириона». Но как?

Ты должна выбраться отсюда живой!

Тем временем её взбунтовавшийся желудок более или менее успокоился. Она даже снова почувствовала голод и открыла банку персиков. Чтобы не переусердствовать, для начала съела только половинку и выпила сок.

Потом снова посмотрела в иллюминатор — и отпрянула.

Над берегом тянулась оранжевая полоса.

Пожар!

Пока она углублялась в протоколы, Нюландер, должно быть, нашёл возможность навлечь на этот клочок земли новые беды. Ведь на станции огонь наверняка не вспыхнул сам собой — Нюландер должен был её поджечь.

Пламя вырывалось из окон на несколько метров вверх и вздымало чёрное облако дыма, которое ветер разрывал во все стороны. Если бы Неле не нашла выхода, теперь она уж точно погибла бы в музее.

Но, возможно, её бегство оказалось недолгим — всего лишь отсрочкой, едва заслуживающей упоминания. Потому что, если Нюландер вздумает поджечь ещё и «Скёльдпадду», шансы Неле выжить станут совсем ничтожными.

Впрочем, перед лицом того, что она узнала за последние часы, собственная жизнь уже не казалась ей такой уж важной. Гораздо важнее было, чтобы эти документы пережили уничтожение станции в Моржовой бухте. Они ни за что не должны были погибнуть.

Она торопливо вытащила из рюкзака дневники Бергера. Ей нужно было спрятать и эти книги, и протоколы нацистов, и бумаги из кабинета доктора Ронена в таком месте, где их позже смогут найти.

Эти записи были ключом ко всему. Всё началось с открытия Александра Бергера. Она никогда бы не подумала, что в словах венского врача или в письме её прапрабабки действительно может быть больше чем крупица правды, — но многое Неле видела собственными глазами. Значит, напрашивался единственный вывод: всё, о чём она читала, существовало на самом деле.

Это должно было быть правдой.

Она нашла высокий жестяной контейнер, вытряхнула из него марлевые бинты и туалетные принадлежности и запихнула внутрь книги, папки и документы. При себе оставила только последний дневник Бергера. В нём было всего несколько страниц.

Перед лицом надвигающегося огня, бушевавшего снаружи, она начала читать.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ЧАСТЬ 12

ГЛАВА 67

Пророчество. Зима 1952 года

Я помню это так ясно, будто всё произошло вчера. Приказ о призыве в императорско-королевские войска я прочёл, возвращаясь с острова домой на «Скагерраке». Потом разразилась Первая мировая война.

Годы ужаса низвергли привычный нам мир в хаос, после которого уже ничто не стало прежним. Голодное послевоенное лихолетье оказалось едва ли не страшнее самой войны. А то, что пришло затем, — Вторая мировая, — превзошло ужасом всё, что случалось прежде. Но я не стану забегать вперёд и расскажу по порядку.

Через пять дней после возвращения в Вену меня призвали на военную службу. Из-за онемевшей руки на фронт меня не отправили, а определили в тыл — и, благодаря медицинскому образованию, в полевой лазарет.

Уже несколько недель спустя рука начала отмирать. Врачи терялись в догадках, даже вызвали специалиста. В конце концов после ампутации под плечом остался лишь бесполезный тёмный обрубок, похожий на ветвь обугленного дерева, в которое ударила молния. Он не болел, но стал совершенно бесчувственным и ни на что не годным.

Из-за войны расследования событий на Шпицбергене так и не провели. Работы остановили навсегда, документы исчезли, и осталось одно — страшные воспоминания о множестве погибших и о гибели станции.

Хотя, разумеется, это не могло быть правдой, меня не покидало смутное ощущение, будто, исследуя шахту, мы выпустили на волю нечто злое — и в Первой мировой войне это зло достигло своей вершины.

Отец погиб на войне, но его врачебную практику я всё равно не перенял, а открыл собственную, небольшую, в венском Дёблинге. Стал детским врачом. Маленькие пациенты называли меня одноруким дядей, который всегда раздаёт сладости. Жизнь изменила меня, но я научился с этим жить.

Я так и не рассказал Катарине о той ночи с Лиисой. Бог свидетель — я собирался, но война, моё увечье и жалкие голодные годы после неё принесли нам горе и заботы иного рода.

У нас с Катариной родились двое здоровых детей — девочка и мальчик, — но после появления на свет третьего ребёнка она умерла от родильной горячки. Через неделю умер и младенец. Они похоронены на Венском центральном кладбище, неподалёку от Бетховена, Шуберта и Брамса. По крайней мере, это я ещё смог для неё устроить: театр и музыка всегда были великой страстью Катарины.

Тогда мне казалось, что мы с Катариной были прокляты — из-за нашего пребывания на острове, из-за моих исследований и тех страшных переживаний, которые я долгие годы тщетно пытался вытеснить из памяти. Неужели с остальными случилось то же самое?

Эта мысль и подтолкнула меня — уже вдовца — летом 1931 года, через тринадцать лет после окончания войны, попытаться разыскать Марит и Лиису.

Проследить путь Марит оказалось проще. В последний раз я видел её на побережье Исландии, где мы — она всё ещё ослабленная ранами, я совершенно сбитый с толку новой встречей с Кристиансоном — лишь коротко простились.

Как я узнал теперь, Марит осталась в Исландии. Много лет она прожила на побережье, в деревне неподалёку от Рейкьявика, где жили и её братья со своими семьями. В общинном управлении Рейкьявика я выяснил, что она с немалым успехом проектировала и собственноручно строила как свайные дома, так и плавучие жилища.

У неё было столько талантов, и один из них теперь позволял ей создавать настоящие лодки, а не кораблики в бутылках.

Кроме того, я услышал, что она вышла замуж за пожилого мужчину, библиотекаря из Рейкьявика. Детей у них не было. Марит умерла рано, не дожив и до тридцати девяти: во время рыбалки, выйдя на вёсельной лодке. Она ушла из жизни так же полной приключений, как и жила.