После этого мы замолчали.

Час спустя, выбившись из сил, мы добрались до базовой станции у причала. Поскольку хижина предназначалась и для чрезвычайных случаев, замка на ней не было — только засов.

Из одеял мы устроили для Марит лежанку и втащили её в сарай. Остальные припасы я пока оставил снаружи, на санях. Прежде всего нужно было заняться Марит. Кровь из её раны уже свернулась и превратила повязку в толстую твёрдую корку — хороший знак.

Не позднее завтрашнего дня повязку следовало сменить, но моя врачебная сумка лежала погребённой под обломками станции.

У нас не было даже обезболивающей таблетки. Оставалось надеяться, что капитан Андерсон вовремя войдёт во фьорд и мы доберёмся до судовой аптечки, которая сейчас была Марит жизненно необходима.

А пока ей требовался только покой. Морфий на время погрузил её в глубокий сон. Возможно, скоро начнётся жар. В холодных компрессах для её лба в этой снежной пустыне недостатка не будет. Как и в тепле.

Я укрыл её ещё и палаточным брезентом и присел рядом. Лииса прижалась ко мне. Рой, словно тоже желая согреть её, прыгнул ей на колени и положил морду ей на руку. Так мы и ждали.

Несколько часов спустя стёкла изнутри затянуло льдом от влаги нашего дыхания. Я протёр в стекле глазок, чтобы видеть плато наверху. Взрывы прекратились.

Теперь ветер гнал в небо исполинский столб дыма; в вышине он распускался грибом и расползался по горизонту рваными клочьями. Небо всё глубже пропитывалось чернотой.

Между тем наступило утро, но тучи по-прежнему скрывали солнце, и в бухте стояли странные сумерки. Порывы ветра выли вокруг хижины и снова и снова швыряли в окно свежий снег.

Я пытался раненой рукой что-то записать в дневник, когда крик полярной совы заставил меня вздрогнуть. Лииса спала, но теперь проснулась. В глазах у неё стоял страх.

Когда я снова посмотрел вверх, к плато, сердце у меня на мгновение замерло. На полпути вниз стояла высокая фигура. Она была закутана в чёрные лохмотья, свисавшие с тела и взметаемые ветром. Неподвижная, она застыла на скальной стене у края обрывов.

Значит, это существо вовсе не сгорело. Да могло ли оно вообще умереть?

Наконец оно снова двинулось по серпантинам к нам и длинными шагами продолжило спуск в бухту. Ледяной холод сжал моё сердце. Я, как заворожённый, смотрел на тварь, которая, не замечая ни мороза, ни бури, шаг за шагом спускалась всё ниже.

На фоне снежной пустыни она чернела тенью, а за нею полоскались на ветру обрывки ткани, похожие на изодранные бинты.

Я взглянул через другое окно во фьорд. Ни одного судна — насколько хватало глаз. И даже если бы я сейчас увидел паруса, матросы добрались бы сюда не раньше чем через час.

Что нам делать? Хижина не могла служить надёжным укрытием. Было бы у нас больше шансов, если бы я попытался задержать эту тварь, пока Лииса уложит Марит на сани и попробует бежать с ней по льду? Без снегоступов, с одним лишь молодым хаски?

Рано или поздно существо настигло бы их — и тогда у них не осталось бы даже хижины, где можно забаррикадироваться.

— Оно идёт? — прошептала Лииса.

Я кивнул. В тот же миг мы услышали его отчаянный крик.

Рой встрепенулся во сне и начал скулить. Я не отрывал глаз от окна. Вот она, тварь из глубины, несущая безумие. Она достигла бухты, шла по льду и направлялась прямо к хижине. Теперь я отчётливо различал чёрные ожоги на её теле.

Огромная полярная сова — та самая слепая и увечная птица, которую я впервые увидел в бухте три года назад, — сидела у фигуры на голове, вцепившись когтями, крича и хлопая крыльями.

Это уродливое отродье до сих пор приносило нам одни несчастья. И теперь сова, неразрывно связанная с ужасным существом, выползшим к нам из земных недр, приближалась к нашему убежищу.

Я быстро ещё раз выглянул в другое окно. Ни судна. Нам придётся спасаться самим.

— Мне нужно оружие, — сказал я, словно самому себе.

Лииса посмотрела на меня с отчаянием.

— На санях нет ничего, чем мы могли бы защищаться.

— Знаю…

А револьвер из могилы Рённе я потерял в шахте. Где теперь взять оружие? Могила. Конечно.

Я резко повернулся к двери. Тут хаски вскочил и преградил мне путь.

— Не бойся, — успокоил я пса, погладил его по морде и посмотрел на Лиису. — Я сейчас вернусь.

Я застегнул куртку из оленьей шкуры и вышел из хижины.

Меня тотчас встретила буря, хлестнув в лицо снежной пылью. Я побежал вдоль берега, пока не добрался до каменной насыпи, в которой всё ещё торчал простой деревянный крест, сколоченный нами с Хансеном много лет назад из досок от саней.

Дата, вырезанная на перекладине, стала едва различима: 17 августа 1911 года. Под ней стояло прозвище нашего бывшего охотника и погонщика собак: Гарпун.

Он стал первой жертвой нашей экспедиции: задохнулся собственной рвотой, потому что той ночью я заставил его есть, чтобы поддержать силы. Мы похоронили его с вещами, которые были для него важнее всего: с топором, которым он сдирал шкуры с тюленей, и с револьвером в непромокаемом кожаном мешке — тем самым револьвером, который он всегда с гордостью выставлял напоказ.

Я опустился перед каменной насыпью на колени и здоровой рукой начал отваливать верхние булыжники — когда-то белые, теперь потемневшие от ветра и непогоды. За эти годы под ними скопилось столько гальки, что камни срослись в сплошной монумент.

Некоторые куски приходилось буквально выламывать из каменной массы. Из-за промёрзшей земли мы тогда не смогли вырыть могилу особенно глубоко, и вскоре я наткнулся на истлевшие остатки куртки Гарпуна.

Не позволяя себе думать о том, что снова оскверняю могилу ради оружия, я продолжал работать. Наконец показался коричневый кожаный мешок. Я вытащил его из слипшегося песка и разорвал задубевшие от мороза завязки.

Револьвер с шестью патронами в барабане оказался у меня в руке. Оставалось надеяться, что оружие меня не подведёт. На всякий случай я хотел достать из могилы и топор, но, когда ухватился за рукоять и попытался вывернуть его наружу, деревянная ручка обломилась. Осталось лишь бесполезное металлическое лезвие.

С оружием в руке я поднялся. Фигура в чёрных лохмотьях, с ужасающе спутанными волосами, уже добралась до деревянной хижины. Она стояла между санями и входной дверью. Всё ещё медлила, словно выбирая, войти ли в сарай или двинуться ко мне.

Полярная сова сидела у неё на голове — светлая противоположность этой чёрной фигуры.

Сердце бешено колотилось у меня в груди.

— Эй! — крикнул я так громко, как только мог, стараясь привлечь её внимание.

Из хижины донеслось отчаянное рычание Роя. В приступе страха он пытался защитить свою жизнь и жизнь Лиисы.

В ответ сова распахнула крылья во всю их могучую ширь, яростно забила ими и закричала ещё громче. Когда я вспомнил, что фигура сделала с двумя более крупными хаски, я понял: жизнь Роя продлится недолго, если тварь решит сначала войти в хижину.

— Эй! — снова заорал я. — Сюда!

Я вскинул руки.

Наконец создание повернулось и сделало несколько шагов ко мне. Тогда я увидел, что оно идёт по льду босиком. Пальцы на ногах были чёрными — как руки, как пустые глазницы.

Я знал: нельзя подпускать тварь слишком близко. Иначе я начну душить сам себя, как Йертсен, или, как Марит, разорву себе живот собственными руками.

И всё же я двинулся к ней с поднятым револьвером, надеясь, что пуля сможет её остановить, если только я подойду достаточно близко.

— Чего ты хочешь? — крикнул я фигуре.

Она не ответила. Вместо этого медленно пошла мне навстречу.

— Ты хочешь остановить наши исследования там, на плато? Мы тебя разбудили? Нарушили твой покой?

Я направил оружие ей в голову и уже хотел нажать на спуск, но замер, вновь услышав ломкий, хриплый голос. Он мягко коснулся моего слуха:

— Нет… Ничего подобного.

Я был поражён: фигура, похоже, действительно понимала, что я сказал.

— Тогда чего ты хочешь? — заорал я.

Фигура раскинула руки.

— Не бойся.

Я вслушался. Под гортанными звуками, сопровождавшими слова, мне почудился знакомый голос: акцент и интонации прежнего товарища, Кристиансона, который почти три года назад сорвался в шахту и чей лик отпечатался в камне, будто выжженный.

И всё же я не был уверен.

— Кристиансон? — нерешительно спросил я.

— Я уже не знаю… кто я и что я.

— Как бы то ни было, ты несёшь смерть и погибель.

— Нет, — взвыла фигура. — Люди сами лишают себя жизни.

— Ты должен быть мёртв, — крикнул я, теперь уже почти не сомневаясь, что передо мной Кристиансон.

Вот почему фигура прежде так заворожённо смотрела на мой талисман.

— Возможно, — ответил он. — Я был в самом низу. Гораздо ниже, чем ты способен представить. Абсолютная тьма — это рассадник.

— Она тебя выплюнула? — спросил я.

Пока Кристиансон разводил руки, я медленно приближался к нему. Он почти не шевелил губами, но и этого хватало, чтобы его слова долетали ко мне через лёд.

— Испытал это на собственной шкуре. Стоит попасть туда, вниз, — и оно меняет тебя. Тьма что-то со мной сделала. Чувствую, как горю изнутри.

Это звучало как бред.

— Что там, внизу? — спросил я. — Что ты видел?

— Совсем иной мир. Кто хоть мельком заглянет туда, сойдёт с ума.

— Кто создал шахту?

Он не ответил. Именно человек по имени Кристиансон, с благочестивым именем — сын Христа, — стал первой жертвой шахты.

— Чего ты хочешь? — крикнул я. — Зачем ты здесь?

Кристиансон провёл чёрным обрубком пальца по лбу. Там я увидел нечто похожее на клеймо, выжженное в плоти: тень совы с распростёртыми крыльями.

— Насколько глубока шахта?

— Я сам снова и снова задавал себе этот вопрос, но он не имеет значения.

— Не понимаю.

— Никто не понимает.

— Что там, внизу? — снова попытался я, хотя от этого голоса у меня уже нестерпимо болела голова.

— Я был в самом низу. Там существует область за пределами всякого воображения. Я ощущал присутствие сов. Они питали меня, исцелили моё раздробленное тело и вырастили меня, как птенца среди себе подобных. Потом позволили мне уползти… на четвереньках… и…

— Хватит! — крикнул я наконец, потому что больше не мог выносить этот голос.

— Ты хотел знать! Я вечность полз через тьму. Не знаю зачем. Знаю только, что обречён нести смерть.

Я смотрел на него с отвращением.

— И тебе тоже, друг мой! Я не могу иначе.

Когда Кристиансон вытянул руку, чтобы указать на меня пальцем, я увидел: ногтей у него больше не было. Они исчезли, как и подушечки пальцев. Из кисти торчали только короткие чёрные обрубки, словно Кристиансон годами карабкался по скальной стене шахты из самой глубокой бездны. Час за часом, день за днём.

Его пустые, угольно-чёрные глазницы напомнили мне Према, который незадолго до смерти впал в безумие и пытался вырвать себе глаза голыми руками. Кто знает, что ещё поднялось бы из шахты вместе с ним, если бы я её не взорвал.

Кристиансон отступил.

— Твоя рука! Ты носишь это в себе. Я чувствую.

— Замолчи! — крикнул я, желая наконец заставить этот ужасный голос умолкнуть.

Кристиансон смолк. Казалось, он поворачивает голову полукругом. Анатомически это было невозможно — так же невозможно, как и то, что человек, умерший много лет назад, мог голыми руками проползти километры вверх по шахте.

И всё же на моих глазах гнилые, высохшие шейные позвонки заскрипели и захрустели так, что меня замутило. С вывернутой головой Кристиансон уставился на меня краями пустых глазниц.

— Твоя рука сгниёт так же, как сгнил я!

— Мир твоей душе!

Я нажал на спуск. Револьвер кашлянул. Барабан провернулся, но из дула вырвалось лишь слабое облачко дыма. Я нажал снова — и теперь отдача ударила мне в запястье.

Я попал Кристиансону в голову; его резко дёрнуло в сторону. От грохота сова взмыла в воздух. Но сам он остался стоять как ни в чём не бывало.

— Ты не понимаешь! Ты носишь это в себе!

— О нет!

Я продолжал нажимать на спуск, снова и снова стрелял в Кристиансона: один раз промахнулся, затем попал ему в грудь, в бедро — и снова мимо, пока наконец не услышал металлический звон.

Я угодил в газовый баллон на санях за его спиной. Одновременно со звуком рикошета блеснула искра. Этого хватило, чтобы баллон взорвался.

Хотя я стоял довольно далеко от саней, ударная волна сбила меня с ног, и я навзничь рухнул в снег. Окна хижины разлетелись вдребезги.

Взрыв накрыл Кристиансона целиком, и он жалобно закричал. Языки пламени побежали вверх по иссушенным лохмотьям, тотчас вгрызлись в сухую плоть, охватили волосы и превратили его в живой факел, ползущий по снегу.

Над нами кружила сова, испуская отчаянные крики.

Огонь разгорался всё ярче. Я слышал треск и хруст и даже, кажется, видел, как среди пламени на землю капает чёрная плоть, будто кожа вздувалась пузырями.

Кристиансон жалобно визжал, пытался подняться, но рухнул на колени и бешено замолотил руками. Я бросился мимо него к хижине и распахнул дверь. На полу лежали осколки, но Лииса, Марит и хаски остались невредимы.

Когда я снова вышел наружу, на растаявшем снегу виднелась лишь искривлённая, дёргающаяся груда, издававшая нечеловеческие звуки. Я снял с шеи талисман Кристиансона из китовой кости и посмотрел на него.

Принёс он мне удачу или нет? Я всё ещё был жив — но какой ценой?

Наконец я подошёл ближе и бросил китовую кость в огонь.

— Покойся с миром, друг мой. Да будет Господь милостив к твоей душе.

Несколько часов спустя останки Кристиансона наконец умерли. Будем надеяться, навсегда.

Когда я поднял глаза, полные слёз, которые буря тотчас заморозила на моих щеках, я увидел во фьорде паруса «Скагеррака».

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 64

Вечером следующего дня я стоял на носу «Скагеррака», готового к отплытию; судно стояло на якоре в Моржовой бухте. Я провёл пальцами по деревянному поручню — по тому самому месту, где когда-то перочинным ножом вырезал на доске дату своего первого путешествия на Шпицберген.