Благодаря военной службе у меня была отличная медстраховка, я мог проскочить много списков ожидания вне очереди. Ни черта это не помогло. Даже вся страховка меня не вылечила. Мой врач – или, лучше сказать, последняя из многих, – пришла выписывать меня через неделю после появления пацана в чулане. Пакистанка в черных очках и с добрым лицом. Она села с медкартой на край моей койки, будто мы давние друзья, хотя я познакомился с ней только три дня назад.

– Вы возвращаетесь домой, – улыбнулась она.

– Отлично.

– Непохоже, чтобы вы были рады.

Блестяще. Там работают просто-таки гении постановки диагнозов.

– Я все еще болен. Чему тут радоваться?

– Чувствуем уныние, да?

Я к тому времени уже разгадал, что они таким образом уклоняются от обвинений. Если болезнь не проявляется в анализах, если ее нельзя расписать в цифрах, тогда это, скорее всего, Что-то с Мозгом, с Настроением, с Психикой, – короче говоря, Не Их Проблема.

– Чувствовал бы восторг, если бы вы меня вылечили.

Она ответила болезненной улыбкой.

– Сейчас мы можем только сказать, чем это не является. И хорошая новость – у вас нет очень многих болезней!

И это должно было меня обрадовать?

– Тогда у нас много общего.

Это ей не понравилось. Ни одному врачу не нравится оказаться на стороне пациента. Она достала из кармана халата визитку.

– Позвоните ему. Он хороший психиатр. Специализируется на случаях вроде вашего.

– На чудилах с глюками?

– Смешно.

На карточке говорилось: «Колин Локвуд. Лицензированный психотерапевт. Магистр социальных наук. Ветеран».

Он оказался дружелюбным лесорубом с усами, припорошенными сединой. Казалось, он нависает надо мной, даже когда сидит. Я и сам не маленький, но, когда мы пожали руки, моя ладонь практически утонула в его.

Наш первый сеанс после обычного психотерапевтического танго шел неплохо, пока доктор Локвуд не сказал:

– Расскажите о мальчике в чулане.

– Я даже не уверен, что это мальчик.

– Вы сказали – «он».

– Как у галлюцинации может быть пол?

– Не знаю. Может, его и спросите?

– Что спросить?

– Попросите рассказать о себе. Своими словами. Вы можете за ним записать, но – и это важно – ничего не меняйте, записывайте в точности то, что он говорит. Насчет ошибок не волнуйтесь. Что-то вроде дневника снов? – Локвуд превратил фразу в вопрос в особом очаровательном и лукавом стиле мозгоправов и девочек-подростков. – Просто запишите. Потом прочитаете мне. Что скажете?

– А если он не ответит? После госпиталя он не возвращался.

– А вы с ним заговаривали?

– Нет.

– Тогда, может, он думает, вам неинтересно.

– А если он все еще в чулане в госпитале?

Врач улыбнулся.

– Скорее всего, он символизирует что-то в вашем подсознании? Что-то, что хочет вырваться наружу. Понимаете? Поэтому меня не волнует, где он. Либо это волшебное создание, либо самая обычная вещь на свете: комплекс. Так или иначе, подозреваю, он хочет, чтобы его выслушали. Логично?

И в тот вечер я спросил, здесь ли он еще.

Спросил в каждой комнате у себя дома.

Тишина.

Пошел спать и проснулся посреди ночи.

Пошел в туалет, а когда возвращался обратно, он спросил:

– Будешь записывать?

– Вау! – я вскрикнул и подскочил где-то на метр. – Руди?

– Да.

– Ты где?

– В чулане.

– Вау. Ты… не хочешь выйти?

– Пока нет.

– Ладно. – Я немного подышал и почувствовал себя лучше, хотя сердце все равно заходилось. – Давай… давай я схожу за блокнотом.

Когда у тебя есть голос в голове, который слышишь только ты, логично думать, что у тебя некие проблемы. Если голос говорит непонятно, но все-таки логично, это только осложняет дело. Мне бы лучше простенькую галлюцинацию. Тогда я хотя бы сам для себя подтвердил, что у меня едет крыша. Я за жизнь насмотрелся на психозы. И иногда он лечился таблетками. Но ты, кстати, видишь, в каком я был отчаянии? Находил жалкое утешение в том, что, возможно, схожу с ума.

И я решил побеседовать с привидением. Сам не знаю, с чего решил назвать его привидением. Я не верю в привидения, религию или загробную жизнь. Но надо же было как-то его называть.

– Чего ты хочешь? – спросил я.

После довольно затянувшейся паузы он прошептал:

– Я хочу, чтобы ты услышал мою историю.

– Ладно, – сказал я. – Это я могу. Хотя в последнее время у меня так себе с памятью.

– Знаю. Это все я.

– Это все ты?

– Я могу забирать частички тебя, если захочу.

Это звучало довольно жутко.

– Так мы заставляем забывать, – сказал он.

– Не понимаю.

– Это дар, который мы перенимаем у вас и применяем сами.

– Зачем?

– Я солдат.

– Я тоже.

– Нет, ты только играешь в солдата. На самом деле ты – сердце. И ты потерял голову.

– Руди? Тебе придется мне тут помочь. Я ничего не понимаю.

Вот я в спальне посреди ночи, беседую с невозможным и невидимым созданием.

А в следующий миг иду по городской улице. Это прилизанный переулок где-то в Сан-Франциско. Там огромный мурал с лицом азиатки с очень-очень красными губами. Рядом – темный ресторан, где над барной стойкой висит рождественская гирлянда с желтыми огоньками. Дальше по переулку фотограф снимает невесту в белом платье и ее подружек – облако парфюма стоит такое, что можно задохнуться.

Вот я иду по переулку и вижу свою бывшую. Мою первую настоящую любовь. И хочу ее позвать, но тут сам себя останавливаю и вспоминаю, что пожалею об этом, а потом вижу, как она входит прямиком в объятья другого мужчины. Они обнимаются.

Это очень теплые объятья. Сразу видно, что это любовь. Они – тела, соприкасающиеся во всех возможных приличных местах; очевидно, вспоминая удовольствие, очевидно, не смущаясь близости.

– Замрите! Замрите, дамы! – говорит фотограф.

Если бы я тогда мог выйти из себя – если бы у меня был дар находиться одновременно и снаружи, и внутри, – я бы увидел мужчину, который стоит неподвижно, но при этом гудит, как огромный колокол, дрожит и звенит от боли, что пронеслась по всем нервам и затронула всех части тела.

Вот что я чувствовал.

Но увидел другое. Увидел я белый трос, что извивался вокруг моей бывшей, как веревка, и тянулся через улицу в руки самого странного создания, что я когда-либо встречал. Оно стояло, прислонившись к кирпичной стене под гигантским лицом азиатки, упираясь, будто перетягивало канат.

Пухлое и белое существо – будто толстый ребенок, объевшийся мороженым. Оно, собственно, и состояло из ванильного мороженого. Не желтовато-белого, а бело-белого. Маленькие черные тюленьи глазки. И хотя рта у него не было, я откуда-то знал, что оно улыбается – беззубой и безротой улыбкой. Верх его плоской головы был вогнутым, как чаша, и обеими белыми руками оно тянуло и крутило белый трос. Тут я увидел, откуда этот трос выходит. Из него. Это и было оно. Или, вернее, его хвост.

Я подошел к существу и почувствовал жуткую вонь. Будто кто-то умер – и никто не стал хоронить.

«Что ты делаешь?» – подумал я.

«А на что похоже? Делаю ей больно»

«Почему?»

«Потому что она сделала больно тебе».

«Хватит, – сказал я. – Так уж делают люди».

«Не я. Мне никто не делает больно. Меня зовут Рудистайноги. Боль – моя профессия».

Я ударил ребром ладони и вдруг сумел перерубить трос. От шока на его лице, когда он потерял равновесие и шлепнулся на улицу, стало приятно. Разорванный белый трос в его руках змеился в воздухе, будто шланг со включенной водой. Потом эта длинная белая пуповина втянулась обратно в тело женщины, вошла в ее пупок и пропала. Она упала на колени и ее стошнило. Над ней склонился ее любимый.

– Как ты это сделал? – обиженно спросил Руди, потирая хвост, вернувшийся к своему обычному размеру. – Кто тебя научил?

Я еще не видел, как они уходят, поэтому с изумлением наблюдал, как он растворяется в воздухе, будто пятно белой краски, а потом пшик – пропал.

А я опять стоял в темной спальне.

Он оставил за собой вонь тухлятины. От Руди всегда воняло. Наверное, так сочатся наружу темные эмоции, что он впитал. Но когда я однажды спросил, он ответил: «Я слишком много времени провел в мире. Он меня пропитал».