Уинстон Куп нашел уголок в «Дейри Квин», где они с парнишкой могли посидеть наедине. Куп сказал, что хочет ему кое-что прочитать. Это была книжка в мягкой обложке и с золотым космическим кораблем на корешке.

Куп читал:

«Они бежали.

С ночного неба наверняка казалось, будто высокая бледная Дороти и крошечный Железный Дровосек неслись вприпрыжку по кукурузному полю – на встречу с Волшебником, в поисках дома и сердца. Но уже скоро становилось ясно, что они бегут не куда-то – они бегут от чего-то.

Мальчик и девочка: он – решительный, хотя куда меньше ее, тянул ее за собой без большого труда; она – высокая, неуклюжая и усталая, все еще в коротком коричневом платье в розовый цветочек – все том же платье, что носит уже месяц, ткань грязная и мокрая от пота, впитавшая в себя все ее запахи, ткань такая тонкая, что стала как вторая кожа – кожа, что трепетала и развевалась за ней, пока мальчик (который на нее даже не смотрел, не выпускал ее костлявое запястье, не давал оглянуться – ни на секунду) пропускал мимо ушей ее просьбы помедлить, дать передохнуть ее ногам – ногам распухшим, покрытым мозолями после того, как она неделями ходила туда-сюда по сырому цементу, так что теперь от каждого шага ноги простреливало болью, словно она наступала прямо на ломаные стебли, а не между ними, пока мальчик неустанно тянул ее за собой через золотую гниющую кукурузу.

Она знала, что он не помедлит и не остановится.

Он тянул за собой, глядя только на высокие желтые ряды, образовывавшие перед ними проход, будто узкие колонны храма. Он бежал трусцой, четыре шага на каждые ее два, отрывая глаза от тропинки, только чтобы быстро взглянуть на садящееся перед ними солнце, по которому они правили путь. Он знал, что им нужно успеть куда-то дотемна, пока не взяли их след, пока не заметили их исчезновение, пока за ними не отправили погоню.

Наконец ее вспотевшая рука выскользнула из его ладони – и она упала. И тогда у него уже не осталось выбора. Он повернулся, увидев, как она лежит на земле, всхлипывает меж рядов кукурузы, уходивших высоко вверх над его головой. Половину ее лица покрывала грязь, в слипшиеся русые волосы набились сор, травинки, кукурузная шелуха. Он поймал себя на том, что любуется ее красотой.

– Вставай, – сказал он.

Ее взгляд резал по живому. Будто это он ее похитил, держал в плену; будто не он ее герой, не он спасает ей жизнь.

В его голубых глазах она видела только холодную решимость сделать то, что должно.

„Он прямо как они, – подумала она. – Со льдом в сердце“.

– Они скоро будут здесь, – сказал он.

Ее выражение и язык тела изменились моментально, будто он щелкнул кнутом. Он имел в виду Семью. Но не просто страх перехватил ее дыхание и заставил проглотить все всхлипы. Она поверила мальчику на слово; она привыкла ему верить.

Поднималась она постепенно, разгибаясь хрупко и неуверенно, как марионетка. Мальчик не отводил от нее взгляда, и, когда его голова уже запрокинулась, глаза отметили ее бледность – такую непохожую на его, такую неестественную – итог депривации света, которая выпила всю тень из кожи. Он отметил рост девочки, две шишки на ее плечах, натягивавших тонкую ткань ее платья, когда она распрямлялась между высящихся стеблей, озаренных и согретых заходящим солнцем. Он никогда не видел ее на свету. На миг ему вспомнились святые с карточек, которые его мама когда-то приносила с похорон: тощие, замученные, но любимые, сияющие от своей жертвенности.

Они бежали дальше.

Далеко они не ушли, когда на них легла тень. Она съежилась от ее прохлады. Он вздрогнул, и они посмотрели наверх. Солнце заслонило облако странной формы – серый нимб, упрямый и темный в сердцевине, полыхавший белым по краям.

Долго они стояли неподвижно и глядели, как туча размазывает солнце, как неторопливый грузовой корабль.

– Мы не успеем, – прошептала она. – Да?

Вопрос его потряс. Он так переживал из-за своего решения расстаться с семьей, покинуть дом и спасти ее, что ему и в голову не приходило: это-то еще было самое простое. В отличие от нее, он был в возрасте, когда путают мысль с действием, воображаемое с достигнутым.

Не то чтобы он не учитывал трудность или высокие ставки; он повидал смерть. Как и все в его семье.

Но в его представлении у них все уже получилось. Он видел, как они сидят где-то на пляже, попивают через желтые соломинки из кокосов, ее тело – чистое, загорелое, расслабленное на песке; а он изо всех сил старается не отставать от ее сложных слов, странных идей и неловких пауз, терпеливый и готовый ждать сколько угодно, пока на его любовь не ответят взаимностью. Пока он не вырастет.

Их побег был только началом плана, который он строил уже месяцами. Он был целиком готов умереть за нее. Он и не задумывался, что будет, если действительно придется. Как и все дети, он думал, что с его смертью закончится и весь мир.

– Идем, – сказал мальчик. – Я знаю, кто нам может помочь».

Уинстон отложил книгу на пластиковый стол и сделал большой глоток чая со льдом.

– Тогда ты видел ее в последний раз? – спросил он.

Мальчик шумно допил через соломинку шоколадный молочный коктейль.

– Да, сэр. Она даже не попрощалась.

– Мне жаль. Наверняка было тяжело.

Мальчик молчал.

– Наверняка тебе легче от того, что ты кому-то выговорился. Кому-то, кто тебе верит.

Мальчик кивнул.

– Как ты понял, что учитель тебе поверит?

– Он читает всякие книжки про космические корабли.

– Правда? Понятно. И ты решил, что если кто-то и готов выслушать историю о девочке из открытого космоса, то это мистер ____.

– Он сказал классу, что хочет сам написать фантастический роман. Сказал, ему нужен только хороший сюжет.

– И ты ему помог. Дал хороший сюжет. А он что сделал? Все в порядке. Можешь сказать.

– Поставил мне пятерку.

Куп кивнул.

– Сынок, ты когда-нибудь получал пятерки?

– Нет, сэр.

– Ну, – сказал Куп, двигая на столе свою большую белую чашку кофе и по-доброму улыбаясь мальчику. – Ты ее заслужил. Для этого нужна смелость. Наверняка тебе было непросто рассказать все учителю. Это многого для тебя стоило. Я вижу. Наверняка это самое трудное, что тебе приходилось делать.

Мальчик подавил всхлип.

– А он сделал ее высокой.

– Сынок, посмотри на меня. Я тебе обещаю. Через час ты вообще ее не вспомнишь.

– Больно не будет? – спросил мальчик.

– Больше никогда не будет, – сказал Уинстон Куп. – Честное слово.