С детства я запомнил этот колодец. Он стоял у нас в саду среди крапивы. Черный сруб и гремучая ржавая цепь. Белые лепестки вишен каждый год сыпались на гнилое дерево и в квадратный холодный проем, где совсем рядом, как мне казалось, была вода. Она рисовала белым по черному — небо, окоем сруба и меня. И было до нетерпения заманчиво добраться туда, понять все, потрогать руками.

Я не знал, что такое глубина. И однажды, когда поблизости не оказалось взрослых, опустил ведро в колодец. Поднатужившись, я сделал два полных оборота, но ручка как живая вырвалась из моих рук и ударила концом по голове. Цепь свирепо звякнула и унеслась обратно вниз, а мне показалось, что я тоже лечу в далекое черное пространство.

Две недели я пролежал дома, на левом виске у меня остался шрам. Мне разрешили выходить в сад, и я опять смотрел в узкий сырой квадрат, где почти рядом недоступная светилась вода. Но много раз осыпались и исчезали в колодце, словно в неизвестности, лепестки вишен, прежде чем я впервые поднял холодное плёское небо на поверхность. Я понял, как трудно достигается глубина.