В кабинете Родионова в здании КГБ на площади Дзержинского пахло казённой бумагой, табаком и едва уловимым ароматом чая, остывающего в стакане с подстаканником. Настольная лампа с зелёным абажуром освещала стопки дел, разложенных на столе в строгом порядке — каждое с грифом «Секретно», каждое с чьей-то судьбой между картонных обложек. За окном давно стемнело, и редкие огни ночного двора отражались в стекле, накладываясь на отражение самого Степана — осунувшегося, с воспалёнными от недосыпа глазами, с ослабленным узлом галстука.

Давно перевалило за полночь. Он потёр переносицу, пытаясь снять напряжение. Третья ночь подряд на службе, третья — без нормального сна. Гибель Анны Ставицкой не давала уснуть. Или, может быть, лицо её дочери? Степан тряхнул головой, сделал глоток чая — совсем остывшего, с плёнкой на поверхности — и снова склонился над бумагами.

Досье Анны Никоновны лежало справа, раскрытое на странице с карточкой: строгий взгляд, волосы, собранные в тугой пучок, белый халат застёгнут до последней пуговицы. Глядя на этот снимок, трудно было представить женщину, хранившую французское бельё в своём шкафу и встречавшуюся с высокопоставленными пациентами во внеурочное время. Однако факты были упрямы: неучтённые доходы, дорогие подарки, ночные «процедуры», а потом — смерть от остановки сердца. И та же участь у трёх её коллег по отделению.

Родионов придвинул к себе следующую картонную папку. «Попова Кристина Владимировна» — гласила надпись. Он медленно раскрыл её, сразу обратив внимание на фотографию: эффектная блондинка с тщательно уложенными волосами, ярко накрашенными губами и уверенной улыбкой. Полная противоположность строгой Анне, хотя, по документам, они учились вместе — в Первом медицинском институте. Только карьеры сложились по-разному. Анна пошла работать по специальности, выбрала нужную, важную специализацию — терапию. А Кристина… Степан перевернул страницу. Кристина Попова, несмотря на медицинский диплом, устроилась во «Внешторг» переводчицей с французского.

«Странный выбор для врача», — подумал он, делая пометку в блокноте. «Внешторг» — структура, занимающаяся торговлей с капиталистическими странами. Зарплата выше средней, регулярные загранкомандировки, доступ к «Берёзке», возможность привозить из-за границы товары, недоступные рядовым гражданам. Номенклатурная должность, которую просто так не получить.

Капитан взял карандаш и на отдельном листке написал два имени: «Ставицкая А. Н.» и «Попова К. В.» Между ними написал: «Однокурсницы. 1-й мед. институт». Затем дописал: «Дочери знакомы». Подумал и уточнил: «В прошлом — одноклассницы, 57-я школа, 1968–1971 гг.», подчеркнув эти слова двойной чертой и поставив рядом вопросительный знак. По донесению агентуры, Алина Попова регулярно бывала у Ставицких, особенно после гибели Анны Никоновны. Была на похоронах, приносила соболезнования. Матери дружили, дочери продолжили.

Имелся и третий пункт связи, о котором он пока только подозревал. Степан придвинул к себе последнее производство — тонкую, почти пустую папку. «Мясникова Арина Капитоновна» — было написано на титульном листе. Женщина преклонных лет, искусствовед по образованию, вдова профессора МГУ. Скромная пенсионерка — если верить официальным данным. Родионов уже знал, что верить им нельзя.

Он раскрыл обложку. Карточки не было — только скудные сведения, собранные оперативниками за последние сутки. Жильё Арины Капитоновны в Замоскворечье регулярно становилось местом проведения так называемых «литературных вечеров» для узкого круга лиц. Среди постоянных гостей значились Кристина Попова и три врача из того же отделения 4-го управления Минздрава, где работала Анна, — все трое скончались от остановки сердца в течение последних пяти лет. А вот сама Анна в этих списках не значилась.

Следователь откинулся на спинку стула, достал из пачки «Явы» сигарету — настоящую, фабричную, а не подделку, которую штамповал «Дукат», — и закурил, выпуская дым к потолку. Фильтр уже пожелтел от никотина, но менять марку он не собирался.

Итак, какая складывалась картина? Три коллеги Анны по больничному отделению мертвы, и все три при жизни бывали у пожилой искусствоведши. Туда же ходила Кристина Попова — бывшая сокурсница Анны, сменившая медицину на «Внешторг» с его загранкомандировками и доступом к импортным товарам. А сама Анна, на первый взгляд, никак не связана с этим кружком, но при этом имела доступ к французским духам, дорогому белью и другим предметам роскоши, недоступным для обычного советского врача.

Родионов потянулся к телефону, снял трубку, набрал внутренний номер архива.

— Дежурный Михайлов, — раздался сонный отклик.

— Капитан Родионов. Нужна информация по Мясниковой Арине Капитоновне, — чётко произнёс Степан. — Всё, что есть. Особенно за период с 1945 по 1960.

— Сейчас? — в интонации архивариуса прозвучало удивление.

— Да. И как можно быстрее.

Повесил трубку, не дожидаясь ответа. Снова обратился к материалам на хозяйку «литературных вечеров». Сведений было мало — адрес, год рождения, краткая биография. Зато имелся один любопытный факт: в 1956 году Арину Капитоновну привлекали к ответственности за незаконную торговлю антиквариатом. Производство закрыли, обвинения сняли за недостаточностью улик, но сам факт возбуждения дела уже говорил о многом.

Торговля антиквариатом, контрабанда… Степан вспомнил работу Кристины Поповой — «Внешторг», постоянные контакты с капиталистическими странами. Отличное прикрытие для того, кто хочет провезти что-то через границу в обход таможенного контроля. А ещё — эти литературные собрания… Напрашивалось сравнение с дореволюционными «салонами» — разговоры об искусстве, музыке, литературе. Что скрывалось за этим фасадом?

В дверь тихо постучали. Вошёл молодой лейтенант с листами в руках.

— Товарищ капитан, архивные материалы по Мясниковой.

Степан кивнул, взял бумаги. Лейтенант помедлил, явно ожидая каких-то объяснений, но, не дождавшись, удалился.

Материалов оказалось немного, но каждый лист был содержательным. Капитан быстро пробежал глазами строчки. Арина Капитоновна Мясникова, 1912 года рождения, уроженка Ленинграда, происхождение — из семьи потомственных дворян. Отец — бывший статский советник, после революции работавший чертёжником в Наркомате путей сообщения. Мать — из обедневшего княжеского рода Голицыных. После революции семья каким-то чудом избежала репрессий. В 1930 году Арина поступила в Ленинградский университет на факультет истории живописи. В 1934 году вышла замуж за профессора МГУ Мясникова Сергея Петровича, переехала в Москву.

Самое существенное было дальше. В 1945 году хозяйка замоскворецкого «салона» работала переводчицей при советской военной администрации в Германии. Имела доступ к трофейным ценностям, участвовала в отборе произведений искусства для вывоза в СССР. В 1947-м вернулась в Москву. С 1950 по 1956 год — эксперт в комиссии по оценке антиквариата при Министерстве культуры.

А затем — запись, которая заставила Родионова напрячься: в 1956 году Мясникова оказалась замешана в скандале с продажей через подставных лиц ценных икон иностранным коллекционерам. Расследование закрыли «за отсутствием состава преступления», но, судя по прилагаемой секретной справке, только потому, что Арина Капитоновна согласилась сотрудничать с органами и предоставлять сведения о своих заграничных контактах.

Он отложил листы и прикурил новую сигарету от тлеющего огонька предыдущей. Бывшая дворянка, знаток живописи, работавшая с антиквариатом и иностранцами. Женщина, которая сумела уцелеть в тридцатые, пережить войну, построить карьеру и собрать вокруг себя определённый круг. И эти приёмы у неё дома…

Степан вернулся к досье Анны Ставицкой. В материалах упоминались «специальные процедуры» для высокопоставленных пациентов — в графике дежурств их не было. Что за процедуры? Манипуляции вне больницы? Массаж? Уколы? Капельницы?

Он замер, карандаш застыл над бумагой. А что, если эти «процедуры» и приёмы у старухи как-то связаны? Если в её апартаментах тоже оказывают услуги для избранных? Только без белых халатов и больничных коек.

Родионов снова раскрыл папку Кристины Поповой и стал перечитывать внимательнее. Бросилась в глаза фотокарточка Алины — копия матери, такая же эффектная блондинка с большими глазами. Чуть ниже, в справке на Кристину, обнаружилась запись: «1973 год — дочь, Попова Алина (17 лет), вместе с матерью замечена на выходе из адреса Мясниковой А. К. в 23:45».

Семнадцатилетняя девочка на ночных сборищах? Если его подозрения верны, то речь шла о чём-то гораздо худшем, чем контрабанда антиквариата.

Степан перевернул обложку досье Ставицкой и обнаружил приколотый с обратной стороны портрет Елены — не из учётных карточек, а из домашнего архива. Девушка улыбалась, откинув назад тёмные волосы. Те же черты, что у матери, тот же разрез глаз, изгиб губ, та же линия скул, но без строгости Анны Никоновны — живое, открытое лицо.

Он поймал себя на том, что разглядывает карточку слишком долго. Закрыл досье и встал, прошёлся по комнате, разминая затёкшую спину. Поясница ныла от жёсткого стула, в голове шумело от усталости.

Остановился у подоконника, глядя в тёмное стекло. Связь между этими женщинами не складывалась до конца. Анна Ставицкая — безупречная репутация, образцовые характеристики. Как она могла быть причастна к собраниям у хозяйки «салона», если даже не значилась в списках посетителей? Контакт через третье лицо? Через Кристину? Через дочерей? Ни один вариант не казался убедительным.

И ещё одно не давало покоя — что сейчас угрожает Елене? Алина Попова — ровесница, подруга — бывала у старухи с семнадцати лет. Алина и Елена близки. Если мать Алины привела туда собственную дочь, что мешает ей привести и чужую?

Родионов вернулся за стол и взял чистый лист. Нужен был рапорт на оперативную разработку, без него не получить санкцию на наружное наблюдение. Каждое слово следовало выверить — дело находилось на личном контроле у Андропова, и текст пройдёт через несколько пар глаз, прежде чем ляжет на стол председателя КГБ.

Степан задумался над формулировками. Подозрения вели к притону — слишком многое указывало на это: дорогое бельё у врача с зарплатой в сто восемьдесят рублей, ночные «процедуры» вне графика, несовершеннолетняя дочь Поповой на выходе из замоскворецкого адреса в полночь. Но писать об этом напрямую означало раскрыть связь с гибелью Анны Ставицкой — а именно это капитан хотел пока оставить при себе. Пока не поймёт масштаб происходящего.

Он нашёл другой ход. Хозяйка «салона» — бывший эксперт по антиквариату, в прошлом привлекалась за продажу икон иностранцам. Попова работает во «Внешторге» с постоянными загранкомандировками. Обе — постоянные участницы закрытых приёмов. Достаточно, чтобы обосновать разработку по линии возможной контрабанды и несанкционированных контактов с иностранцами. Чистая, понятная, не требующая лишних объяснений версия. Ни слова о мёртвых врачах, ни слова о белье и духах. Настоящее расследование останется в его голове — до тех пор, пока не появятся доказательства.

Родионов методично изложил факты, поставил подпись и откинулся на стуле. Взгляд его снова упал на портрет Елены — досье Ставицкой лежало раскрытым. Он вспомнил, как дрогнули её ресницы, когда она подавала ему чай во время допроса. Как осторожно поставила чашку, стараясь не расплескать. Подумал, что после завершения расследования, когда отчёты будут сданы и рапорты подшиты, — можно было бы пригласить её в «Арагви». Может быть, она любит грузинскую кухню.

Усмехнулся собственным мыслям, закрыл папку и убрал в сейф.

Кабинет полковника Суламова находился на четвёртом этаже главного здания КГБ на площади Дзержинского, в конце длинного коридора с бордовой ковровой дорожкой, приглушавшей шаги. Родионов шёл по этому коридору, зажав под мышкой картонную папку с материалами. Полковника он не боялся — за семь лет совместной работы между ними сложились почти доверительные отношения, насколько это вообще возможно в системе, где степень откровенности определяется уровнем допуска. Но сегодняшний разговор мог определить судьбу операции, которая с каждым днём казалась всё более необходимой.

Секретарша Виктора Андреевича — сухопарая женщина с безупречно прямой спиной — подняла глаза от печатной машинки, когда Степан вошёл в приёмную.

— К полковнику. По срочному делу, — он показал папку.

Она кивнула и нажала кнопку селектора:

— Товарищ полковник, капитан Родионов к вам.

— Пусть войдёт, — раздался глухой отклик из динамика.

Рабочий кабинет Суламова отличался спартанской простотой. Стены цвета выцветшей охры, стандартный письменный стол с выдвижными ящиками, шкаф с документацией вдоль стены. Жалюзи на окнах были приоткрыты, пропуская тусклый свет пасмурного утра. Над столом — портрет Брежнева с тяжёлыми веками и густыми бровями, чуть ниже — Ленина. Между ними — подробная карта Москвы с пометками, понятными только хозяину помещения.

Сам полковник сидел за столом, сосредоточенно изучая какие-то бумаги. Не поднял головы, когда Родионов вошёл, только жестом указал на стул. Перед ним лежал поданный рапорт, рядом — серебряный портсигар, по крышке которого Виктор Андреевич то и дело постукивал пальцами, не открывая.

Степан сел, положив папку на колени. Ждал — начальник всегда заговаривал первым, таково было неписаное правило. Тем временем рассматривал полковника — сухощавого, подтянутого мужчину с тщательно подстриженными седеющими волосами и глубокими морщинами вокруг глаз, которые выдавали десятилетия работы с людьми и государственными секретами. Безупречно отглаженная форма, на кителе — минимум наград, хотя капитан знал, что наградных листов у Суламова хватило бы на целый отдел.

Виктор Андреевич постучал пальцами по рапорту. Достал из портсигара папиросу, размял, постукивая мундштуком о край стола. Пауза затягивалась.

— По указанию товарища Андропова мы с тобой проводим дополнительную проверку по делу Ставицкой, — заговорил он наконец, глядя куда-то мимо Родионова. — А ты тут про какие-то «литературные вечера» пишешь. Контрабанда антиквариата, связи с иностранцами, — полковник помолчал и щёлкнул крышкой портсигара. — Давай будем реалистами, Степан Дмитриевич. Что ты не написал в рапорте?

Родионов чуть подался вперёд:

— Есть основания полагать, что на квартире у Мясниковой проводятся не только культурные мероприятия. Дочь Поповой — ей сейчас девятнадцать — зафиксирована на выходе из этого адреса ещё два года назад, в полночь. Три коллеги Ставицкой по отделению, все скончавшиеся от остановки сердца, — постоянные посетительницы того же адреса. Сама Ставицкая имела предметы роскоши, не объяснимые её доходом.

— То есть бордель, — Суламов не спрашивал — констатировал. Тон стал тише. — И ты сознательно обернул это в контрабанду.

— Так точно. Проверка по Ставицкой ведётся по указанию Андропова, и пока это — проверка обстоятельств смерти врача на режимном объекте. Если я сейчас в официальном тексте увяжу адрес Мясниковой с проституцией и мёртвыми врачами, это перестанет быть дополнительной проверкой. Это станет производством о сети притонов, связанной с 4-м управлением Минздрава. Бумага уйдёт по инстанциям, и те, кого мы ещё не установили, узнают раньше нас. На этом этапе мне нужна тихая разработка хозяйки, а не паника в аппарате.

Полковник долго изучал его задумчивым взглядом. Затем медленно кивнул:

— Грамотно. Что предлагаешь?

— Внедрение. Нужен человек внутри, который войдёт в доверие к старухе и установит, что именно происходит на этих приёмах.

— Кандидатура?

Степан достал из папки тонкую карточку с фотоснимком:

— Лейтенант Марина Петровна Шанина. Двадцать шесть лет. Выпускница института иностранных языков, французский и английский. Два года работала в наружном наблюдении, затем перевелась в наш отдел. Мать — школьная учительница из Калуги. Отец неизвестен.

Суламов взял карточку, уставился на фотоснимок. На нём — девушка с тёмно-русыми волосами до плеч, правильными чертами лица, серо-голубыми глазами. Красота неброская, холодная — вроде той, что не привлекает внимания, пока не становится поздно.

— На последнем задании, — продолжил Родионов, — она за неделю получила доступ к полному архиву самиздата у студентов-филологов. Те наперебой приглашали её на чтения, не заподозрив ничего.

— Легенда? — полковник вернул карточку.

— Аспирантка, пишет диссертацию по русскому авангарду. По нашим данным, хозяйка «салона» в молодости была близка к этим кругам, лично знала некоторых художников. Шанина якобы узнала об этом от научного руководителя и хочет получить консультацию.

— И в чём конкретно план? — Виктор Андреевич раздавил окурок в пепельнице.

Родионов достал из папки схему операции, нарисованную от руки, с указанием этапов, сроков и необходимых ресурсов.

— Мы даём Шаниной базовую подготовку по истории живописи, особенно по русскому авангарду. Создаём убедительное прикрытие — удостоверение аспиранта, зачётка с отметками о сданных кандидатских минимумах, письмо от научного руководителя с просьбой помочь подающей надежды исследовательнице. Затем она появляется на пороге у старухи, представляясь поклонницей её работ и специалистом по живописи двадцатых.

— А если не пустит? — прищурился Суламов.

— Пустит. По нашим данным, хозяйка любит играть роль наставницы. После скандала с иконами её фактически вытеснили из официальных искусствоведческих кругов, и она изголодалась по признанию. А тут — молодая исследовательница, которая считает её авторитетом.

— Допустим. От первого визита до доверительных отношений — долгий путь.

— Мы не рассчитываем на быстрый результат. Первый этап — консультации. Шанина должна понравиться, стать для неё чем-то вроде ученицы. Параллельно — сбор информации о других посетителях, расположении комнат, распорядке дня.

— А «приёмы»? Когда сможет попасть?

— Второй этап. Хозяйка сама пригласит, если решит, что девушка подходит для её круга.

Суламов поморщился, понизил голос:

— Ты отдаёшь себе отчёт, что наш офицер может быть втянута в… противозаконные действия? Если ей придётся спать с клиентами?

Родионов ответил, не поднимая взгляда от папки:

— Шанина проходила специальную подготовку по интимному взаимодействию с объектами разработки. В её личном деле есть официальное согласие на подобные меры. При работе со студенческой группой филологов она уже применяла этот метод. Трое выдали ей весь архив самиздата после первой же ночи.

Полковник встал, подошёл к жалюзи и отодвинул створку. Несколько секунд вглядывался в площадь Дзержинского. Повернулся:

— Ты понимаешь, что там могут быть люди из ЦК? Из министерств? Дипломаты?

— Понимаю. Поэтому и нужна санкция — чтобы всё было официально.

Виктор Андреевич вернулся за стол, размял новую папиросу:

— Кому докладываешь? Только мне?

— Так точно. По спецканалу. Никаких письменных отчётов, только устные доклады.

— Конспиративное жильё? Связь? Прикрытие на случай провала?

— Двухкомнатная в районе «Сокола». Отдельный вход, телефон. Шанина будет жить там под легендой. Связь — через условный сигнал: белая метка мелом на стенке дома напротив означает, что есть информация для передачи. Проверяю дважды в день. При наличии сигнала — встреча на другой конспиративной точке, в Черёмушках.

— А если что-то пойдёт не так? — полковник уставился в упор.

— Экстренный канал: телефон-автомат на углу, номер одного из наших аппаратов, кодовая фраза. В случае опасности — немедленная эвакуация.

Суламов медленно кивнул:

— Учти, Степан: если хозяйка действительно содержит салон для высших чинов и получает за это валюту — это экономическое преступление. А если окажется, что там идёт утечка секретной информации или, того хуже, вербовка наших людей иностранными спецслужбами…

— Тогда это государственная измена.

— Именно, — Виктор Андреевич выпустил струю табачного дыма через ноздри. — И почему ты уверен, что Шанина справится?

Родионов раскрыл карточку на последней странице:

— Помимо профессиональной подготовки, у неё есть знания, которые невозможно сымитировать. Мать преподавала рисование в школе, с детства прививала дочери любовь к живописи. Лейтенант серьёзно занималась историей русского авангарда в университете, посещала факультативы. Может говорить об этом не по методичке, а со знанием дела. Для хозяйки, которая чувствует фальшь с порога, это принципиально.

— Достаточно образованная, чтобы быть интересной, и достаточно провинциальная, чтобы казаться безобидной, — заключил полковник.

— Так точно.

Суламов постучал пальцами по столешнице:

— Даю добро. Условие: никаких записей разговоров, никаких фотографий без крайней необходимости. Если там окажутся люди из руководства — а они окажутся, действуем предельно осторожно.

— Понял.

— И ещё, — начальник понизил голос. — Расследование остаётся строго между нами. Твои коллеги по отделу знать не должны. Скажешь — Шанина на задании по линии проверки иностранцев. Обычная работа.

Он ещё помолчал, обдумывая.

— Когда планируешь начинать?

— Если получу согласие, завтра начнём подготовку. На внедрение потребуется примерно неделя — отработать легенду, подготовить прикрытие, заселить в конспиративное жильё.

Полковник затянулся очередной папиросой:

— На быстрый результат не рассчитывай. Старуха не дура, и наверняка у неё есть способ проверять новых людей.

— Мы готовы ждать. Возможно, нужны месяцы, прежде чем агент попадёт в ближний круг.

— Действуй. Почувствуешь опасность — сворачивай немедленно. Лучше отступить, чем провалиться. И регулярные доклады — лично мне, без протокола.

— Есть.

Родионов уже повернулся к выходу, когда полковник окликнул:

— Степан.

— Слушаю, товарищ полковник.

Суламов помолчал, потёр переносицу и отвёл взгляд к жалюзи. Портсигар в его пальцах замер.

— Я ведь помню старуху. Тогда ещё лейтенантом был. Пытались к ней подобраться в пятьдесят пятом… — Он затушил папиросу с такой силой, что бумага смялась в пепельнице. — Двух человек потеряли. И никаких результатов.

— Я учту, товарищ полковник.

— Иди. И держи меня в курсе.

Родионов вернулся к себе, закрыл дверь и только тогда позволил себе выдохнуть. Сел за стол, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Положил папку перед собой. Операция получила добро. Теперь предстояло выяснить, что связывало Анну Ставицкую с салоном и что произошло с ней и тремя другими врачами.

За стеклом уже рассвело. Через полчаса — инструктаж лейтенанта на третьем этаже.

Неделю спустя Марина Шанина стояла перед четырёхэтажным домом в Замоскворечье. Бывший купеческий особняк, надстроенный в двадцатые годы, с обшарпанным фасадом и облупившейся штукатуркой, снаружи ничем не примечательный. Тяжёлая деревянная створка двери подъезда подалась с трудом, петли скрипнули. В парадном пахло кошками и старым деревом. Лестница с чугунными перилами и стёртыми каменными ступенями вела наверх. Марина начала подниматься, прислушиваясь к звукам за дверями: детский плач на первом этаже, радио на втором. На каждой площадке — по две квартиры. В руке она несла потёртый кожаный портфель с материалами для «диссертации»: журналы о живописи двадцатых, машинописные копии статей, книги по истории русского изобразительного наследия с карандашными пометками.

На третьем этаже она остановилась перед дверью с потускневшей латунной табличкой «А. К. Мясникова», мысленно повторила заученную биографию, поправила ненужные ей очки в тонкой оправе со стёклами без оптики и нажала кнопку звонка.

Инструктаж Родионова она помнила наизусть: хозяйка, 1912 года рождения, дворянка, пережила революцию благодаря влиятельным связям, в войну — переводчица в Германии. Лично знала Маяковского, Малевича, Татлина. Любую неискренность распознаёт мгновенно.

Звонок за порогом надрывался старомодной трелью. Знает ли хозяйка, что к ней направили офицера КГБ? Насколько тесно она связана с органами после вербовки в пятьдесят шестом? И что именно происходит на собраниях, из-за которых погибли четыре женщины?

Дверь открылась без скрипа — петли смазывали регулярно. На пороге стояла маленькая сухая старуха с прямой спиной и гордо поднятой головой. Миниатюрная, но без тени старческой немощи — скорее уменьшенная копия аристократки. Взор — ясный, пронзительно голубой — скользнул по Марине оценивающе: лицо, фигура, руки. Профессиональный осмотр под видом бабушкиного радушия.

— Арина Капитоновна? — Марина поправила очки на переносице. — Как и обещала по телефону, ровно к трём. Марина Шанина, исторический факультет.

Тонкие губы хозяйки растянулись в улыбке:

— Да-да, узнала вас по описанию, — тембр голоса был глубоким для такой хрупкой женщины, с лёгким петербургским акцентом. — Волков предупредил, что вы будете в синем платье и с кожаным портфелем. Что ж, входите, милочка. Чайник уже вскипел.

Лейтенант перешагнула порог и замерла. Квартира оказалась огромной — шесть или семь комнат, с высокими потолками, остатками лепнины и анфиладой, уходящей в глубину. Обстановка не имела ничего общего с привычным советским бытом — ни стенки «Хельга», ни серванта с хрусталём. Каждый предмет казался музейным экспонатом. Дубовый буфет с резными дверцами, потемневшее от времени зеркало в раме красного дерева. Кресла с гнутыми ножками и бархатной обивкой. Довоенная люстра с хрустальными подвесками. И повсюду — книжные шкафы от пола до потолка, забитые альбомами по живописи, монографиями и каталогами выставок в кожаных переплётах с золотым тиснением.

— Проходите, не стойте столбом, — поторопила хозяйка, лёгкой походкой направляясь в глубину анфилады. — Снимайте ваш плащ.

Марина повесила плащ на вешалку с витыми крючками, прошла за хозяйкой и с трудом удержалась от восхищённого возгласа: на стенах гостиной висели подлинники. Она узнала небольшой пейзаж Саврасова, акварельный портрет работы Серова и — невероятно! — маленький эскиз Малевича: прямоугольники чёрного и красного на белом фоне. За частное владение такими вещами можно было получить срок.

Старуха перехватила её взгляд и усмехнулась:

— Не бойтесь, бумаги в порядке. Это подарки от коллекционеров и наследников… в память о юности. Садитесь вот сюда. И расскажите мне о вашей диссертации.

Солнечный луч, пробившийся сквозь кружевные шторы, упал на паркет. В этом золотистом свете лицо Арины Капитоновны казалось почти молодым — проступали черты былой красоты, скрытые под сетью морщин.

Марина села в указанное кресло, раскрыла портфель и достала черновики «диссертации». Начала говорить — сначала слегка запинаясь, изображая студенческую неуверенность, затем всё более воодушевляясь. Рассказывала о сложной эволюции взглядов Малевича, о переходе от кубофутуризма к супрематизму, цитировала его программные статьи. Информация была тщательно выверена — не наспех состряпанная «легенда», а результат нескольких бессонных ночей самой Марины над книгами из спецхрана.

Хозяйка слушала внимательно, но сухие пальцы с крупными перстнями отстукивали по подлокотнику кресла беспокойный ритм.

— Прервёмся, — она подняла руку, останавливая гостью на полуслове. — Чай стынет.

Не дожидаясь ответа, поднялась и вышла. Марина услышала звяканье фарфора, шорох жестяной коробки, звон ложечки о чашку. Через минуту хозяйка вернулась с подносом: две чашки с золотой каймой, такие тонкие, что просвечивались насквозь, серебряный заварник и вазочка с шоколадным печеньем — явно не из обычного гастронома.

— Вы хорошо подготовлены, — заметила старуха, разливая чай. — Для аспирантки даже слишком хорошо. Обычно у них в головах каша, а тут — стройная система… И про письма Малевича Матюшину знаете, и про теоретические работы. Кто вам помогал?

Лейтенант ожидала подобной проверки, но не думала, что это начнётся так быстро.

— Я три года работала в архиве Третьяковки, — она слегка покраснела. — Волков устроил меня туда ещё на третьем курсе. Разбирала личные бумаги художников, которые передали в музей наследники.

— Вот оно что, — протянула Арина Капитоновна, глядя на гостью поверх чашки. — А я-то думала, что доступ к переписке Малевича имеют только избранные… Впрочем, возможно, сейчас порядки другие.

Она отпила глоток, не сводя глаз с Марины.

— Вы из Москвы родом? — спросила неожиданно.

— Нет, из Калуги. Мама преподавала рисование в школе, отец… отца я не знала.

— И как же провинциальной девочке удалось поступить на истфак МГУ? Туда ведь без московской прописки и влиятельных родственников не пробиться.

Марина опустила взгляд, изображая смущение:

— Высокие баллы на вступительных. Призовые места на олимпиадах по истории. А потом профессор Волков заметил мою работу о русской живописи двадцатых на студенческой конференции и предложил аспирантуру.

Хозяйка смягчилась, в её чертах мелькнуло что-то похожее на одобрение:

— Значит, способная девочка? Это хорошо. В наше время без способностей далеко не уедешь.

Марина отпила чай. Вкус был необычный — насыщенный, ароматный, с тонкими нотами бергамота. Такой не купишь в обычном продуктовом.

Заговорили о Родченко. Лейтенант намеренно допустила пару мелких ошибок в датах — не слишком очевидных, но достаточных, чтобы хозяйка могла её поправить и почувствовать превосходство.

— Нет-нет, милая, — покачала головой старуха. — Родченко показал три монохромных холста — красный, жёлтый и синий — на выставке «5×5=25» в двадцать первом году, и после неё отошёл от живописи. Я помню это хорошо, потому что Давид Штеренберг рассказывал мне о той выставке в подробностях.

— Вы знали Штеренберга лично? — с наигранным восхищением воскликнула Марина.

— И Штеренберга, и Родченко, и Малевича, и многих других, — усмехнулась Арина Капитоновна. — Это было чудесное время — все бедные, голодные, но какой творческий подъём! Какие идеи! Собирались в мастерских, спорили до хрипоты, создавали новое…

Пока хозяйка предавалась воспоминаниям, Марина незаметно изучала её. Руки — сухие, морщинистые, но с ухоженными ногтями, покрытыми бесцветным лаком. Одежда — строгий наряд из тонкой шерсти, явно импортный, но не кричащий. Украшения — старинные, дорогие, неброские. И манера оценивать собеседника — цепкая, профессиональная. Так опытный антиквар разглядывает вещь, прежде чем назвать цену.

— Вы, наверное, много интересного могли бы рассказать для моей работы, — заговорила Марина, когда хозяйка умолкла. — О личных качествах художников, о деталях, которые не вошли в официальные биографии…

— Могла бы, — кивнула старуха. — Только не для диссертации. В официальных бумагах такому не место. А если вам действительно интересно… — она сделала паузу, — приходите завтра к вечеру. У меня собираются интересные люди. Не все, конечно, понимают в живописи, но бывают и ценители.

Обронила это небрежно, но глаза внимательно следили за реакцией Марины. Та позволила себе выражение радостного удивления:

— Завтра? В какое время?

— К восьми. Наденьте что-нибудь приличное. У нас собирается культурное общество, — губы старухи сложились в улыбку, не задевшую глаз.

Через полчаса Марина покидала дом с ощущением, что прошла первую часть экзамена. Вторая обещала быть сложнее.

На следующий день, ближе к назначенному часу, она замедлила шаг у подъезда, поправляя воротник тёмно-синего платья. Строгое, но выгодно облегающее фигуру, оно прошло три примерки в ателье Управления. Пальцы коснулись ожерелья на шее — настоящего, из спецхрана КГБ: когда-то оно принадлежало жене британского посла и было изъято при обыске в сорок девятом. Каждая бусина имела номер в секретной описи, и за сохранность отвечал лично майор Климов. «Вернёшь до десяти утра», — напомнил он, защёлкивая замочек. Лейтенант проверила причёску — строгий пучок, минимум косметики. Серьёзная аспирантка, никто бы и не предположил в ней офицера госбезопасности.

В парадном горел тусклый свет. Тихо — только эхо шагов. Марина поднималась по лестнице, стараясь не стучать каблуками по выщербленным ступеням. Второй этаж, третий. Остановилась, прислушалась. Ни звука, кроме гудения лампочки над головой. Поправила воротник и позвонила.

Отворила сама Арина Капитоновна — в длинном платье из тёмно-красного бархата, с ниткой крупных перламутровых бусин на шее и изящной брошью на груди.

— А, Мариночка! Проходите, дорогая, — голос звучал с другой интонацией — теплее, чем накануне. — Гости уже собираются.

Жилище преобразилось. Тяжёлые портьеры задёрнуты, книги и научные журналы исчезли со столов. Вместо них — серебряные подсвечники с горящими свечами, вазы с живыми цветами, белые скатерти. Свет — приглушённый, помимо свечей, пространство наполняли мягким тёплым сиянием оранжевые абажуры. Из угла негромко звучала музыка — не советские пластинки, а джаз, записанный на хорошей аппаратуре. В углу гостиной стоял рояль с поднятой крышкой. Мебель сдвинута к стенам, в центре — пространство для общения: диваны, кресла, пуфы. На стенах вместо вчерашних пейзажей — другие полотна: ню, но не пошлые, подобранные со вкусом.

В комнате находилось человек пятнадцать. Мужчины — за пятьдесят, в безупречных пиджаках, пошитых явно не фабрикой «Большевичка». Женщины — молодые, в нарядах, которые стоили дороже аспирантской стипендии за год. У стены был накрыт фуршет: чёрная и красная икра, балык, импортный сыр, шоколадные конфеты с иностранными надписями, бутылки французского коньяка и вина. Всё — из «Берёзки», за валюту или чеки.

— Я познакомлю вас кое с кем, — хозяйка взяла её под руку. — Не робейте. Здесь все свои.

Она подвела Марину к невысокому полному мужчине с залысинами и аккуратной бородкой.

— Василий Степанович, позвольте представить вам Марину Шанину, многообещающего специалиста по живописи. Пишет диссертацию о Малевиче.

Мужчина повернулся, и Марина узнала его — заместитель министра культуры, кандидатура которого недавно обсуждалась на повышение.

— О Малевиче? — он улыбнулся. — Как интересно. А знаете, у меня дома есть подлинный эскиз его «Спортсменов». Небольшой, правда… Если хотите, можем как-нибудь взглянуть.

— С удовольствием, — откликнулась Марина, изображая наивное восхищение.

Арина Капитоновна удовлетворённо кивнула и отошла, оставив их вдвоём. Василий Степанович начал рассказывать о своей коллекции, Марина поддерживала разговор, но краем глаза наблюдала за гостиной.

Мужчины стояли группами, переговаривались, дымили импортными сигаретами. Молодые женщины — чрезмерно оживлённые, с заученными улыбками — подносили напитки, присаживались рядом, что-то шептали на ухо. Всё выглядело добровольным, культурным, утончённым.

Среди девушек Марина заметила молодую блондинку в платье цвета шампанского. Она точно соответствовала фотокарточке из оперативных материалов: Алина Попова, дочь Кристины Поповой, бывшая одноклассница Елены Ставицкой. Стояла рядом с седовласым мужчиной в дорогом пиджаке, положив руку ему на плечо. Мужчина гладил её по запястью.

Лейтенант сделала мысленную пометку: присутствие Алины подтверждало подозрения Родионова.

Примерно раз в полчаса кто-то из мужчин незаметно уходил в сопровождении одной из девушек — в глубину анфилады, по длинному коридору. Возвращались минут через сорок. Мужчина — раскрасневшийся, расслабленный, девушка — с поправленной помадой и чуть помятым нарядом.

Не бордель — салон. Музыка, живопись, разговоры — и комнаты в конце коридора.

Ближе к десяти к Марине подошла хозяйка с двумя бокалами коньяка.

— Как вам наш маленький салон? — поинтересовалась она. — Надеюсь, не слишком скучно в обществе любителей прекрасного?

— Что вы, Арина Капитоновна! — Марина изобразила восторженность провинциалки. — Столько интересных людей в одном месте. Столько знаний, связей… Нам в Калуге такое и не снилось.

Старуха удовлетворённо кивнула:

— В Москве, деточка, возможно всё. Особенно для тех, кто ценит правильные знакомства. У меня бывают весьма полезные люди. А в нашем городе женщине одной не выжить, уж поверьте моему опыту.

Обронила это с особой интонацией, следя за реакцией. Марина опустила глаза:

— Да, я начинаю это понимать… В университете всё так сложно. Для защиты нужны связи, публикации, рекомендации. Иногда кажется, что талант и знания вообще не имеют значения.

Она намеренно позволила голосу дрогнуть — смесь разочарования и наивности, именно то, что ожидала услышать хозяйка.

— Не отчаивайтесь, — Арина Капитоновна мягко коснулась её руки. — Если захотите, я могу помочь. У меня много друзей в академических кругах. Но об этом мы поговорим в другой раз. Приходите ко мне на чай в среду. К двенадцати. Когда никого не будет.

Марина кивнула. Первый этап завершён. Хозяйка «салона» распознала в ней потенциальную «сотрудницу». Теперь предстояло балансировать между доверием и подозрением, между притворным согласием и расследованием.

Старуха отошла к другим гостям. Марина допила коньяк, поставила бокал на поднос и окинула взором гостиную, запоминая лица, позы, детали. Всё это она передаст Родионову.