Кунцевское кладбище встретило родных Анны Никоновны серой мартовской хлябью. Снег, вода и грязь смешались под ногами, чавкая при каждом шаге. Елена стояла, ощущая, как промозглая сырость проникает сквозь тонкие подошвы единственных траурных туфель. Серое небо висело низко, готовое в любой момент пролиться холодным дождём. Где-то каркнула ворона — резко, неуместно. Она вздрогнула. Гроб с телом матери, венки с траурными лентами, сосредоточенные лица кладбищенских работников, ждущих своего часа, — всё казалось нереальным сном, и проснуться было невозможно.
Сергей Витальевич крепко сжимал ладонь Елены — боялся, что без опоры не устоит ни она, ни он сам. Физическая боль от его хватки была едва заметна на фоне внутренней. Елена держалась прямо, выражение лица неподвижно — ни единого проявления боли. Безупречное самообладание — единственное наследство, полученное от матери при её жизни. Умение сохранять достоинство в любых обстоятельствах, не показывать боль, не выставлять чувства напоказ.
Никон Трофимович стоял прямо — военная выправка не подводила и сейчас. Только подбородок предательски дрожал, когда он смотрел на гроб. Открытый гроб — тёмное полированное дерево с латунными ручками. Бледные черты Анечки, аккуратно уложенные волосы, синее платье — каждая деталь до боли знакома и каждая — уже безвозвратно утеряна.
С другой стороны от Елены — Олег, бледный, с сухими покрасневшими глазами, глядящий куда-то поверх голов. За два дня с момента страшного известия не пролил ни слезинки. Только разбитое зеркало в ванной и забинтованные пальцы под тёмными перчатками говорили о крайнем душевном напряжении. Он держался отстранённо, не подпуская к себе никого со словами соболезнования, избегая чужих прикосновений.
Вокруг свежевырытой могилы собрались коллеги Анны Никоновны — врачи в строгих пальто, с неизбывной печалью на лицах. Переговаривались вполголоса, бросая сочувственные взгляды на семью. Пришли и соседи с Чистых прудов, несколько человек из института Сергея Витальевича, пара давних сослуживцев деда, несколько бывших однокурсниц.
Между могильными плитами петляли сырые дорожки. Старые берёзы, ещё голые, опустили к земле чёрные ветви. На верхушках деревьев сидели вороны…
Елена улавливала обрывки разговоров:
— Говорят, сердце…
— В сорок — совсем молодая…
— Работала на износ…
Она не вслушивалась — вся боль была сосредоточена на открытом гробе, в котором лежала мать.
Четверо кладбищенских работников в поношенных куртках держались в стороне. Гроб покоился на деревянных козлах рядом с разверстой ямой, на дне которой уже поблёскивала мартовская вода. Венки с искусственными цветами образовали пёстрый полукруг. На одном табличка: «От благодарных пациентов», на другом: «От коллектива больницы». Она всматривалась в надписи сквозь слёзы, но взор возвращался к лицу матери в гробу.
Сергей Витальевич тронул её локоть:
— Сейчас начнётся… Держись, Леночка.
В толпе Елена вдруг узнала Алину Попову. Не сразу — школьные годы остались далеко, и девочка с косичками превратилась в молодую женщину в строгом тёмном пальто и косынке, выглядевшую старше своих лет. Алина тоже её узнала, замерла на секунду, потом кивнула — коротко, сдержанно. Не подошла — не место и не время для удивлённых расспросов. Рядом с Алиной — мать, Кристина Попова, в дорогом пальто с меховым воротником и маленькой шляпке с вуалью. Елена помнила её смутно, по школьным собраниям и редким встречам. Но откуда Кристина знала маму настолько, чтобы прийти на похороны?
Оркестр из трёх музыкантов в потёртых шинелях заиграл траурный марш. Тромбон фальшивил, труба звучала надтреснуто, но все смолкли. Сотрудник райкома выступил вперёд, поправил галстук и начал речь о заслугах Анны Никоновны перед советским здравоохранением. Никон Трофимович застыл, Сергей Витальевич уткнулся взором в землю, а Олег смотрел мимо говорящего, не слыша.
Потом слово взял главврач больницы 4-го управления Минздрава — грузный, с бледными чертами, старательно вкрадчивый. В словах чувствовалась натяжка. Елена заметила, как он избегает смотреть на гроб, как нервно теребит край шарфа.
Настало время прощаться. Первым подошёл дед, склонился над гробом и медленно, с усилием, прикоснулся сухими губами ко лбу дочери. Губы задержались на холодной коже дольше положенного. Сергей Витальевич подошёл с дрожащими плечами, наклонился и поцеловал жену в лоб — слеза упала на восковое лицо. Затем Елена приблизилась нетвёрдым шагом, склонилась и прижалась губами к ледяному лбу матери, ощутив запах косметики, скрывающей следы вскрытия.
Олег попрощался последним. Долго смотрел на мать, но так и не смог поцеловать — лишь коснулся пальцами края гроба и отступил, стиснув челюсти.
Когда прощание завершилось, к семье подошла Кристина Попова. Дорогие французские духи чувствовались за несколько шагов.
— Примите мои соболезнования, — сказала она деду. — Я знала Анну Никоновну, замечательная женщина. Мы вместе учились.
Никон Трофимович посмотрел холодно:
— Спасибо, — и отвернулся.
Кристина не отступила:
— Я проходила у неё обследование — она была не просто специалистом, а настоящим человеком…
Зелёные глаза скользили по собравшимся, задерживаясь на каждом.
Тогда Елена заметила стоящую в отдалении, у берёзы, незнакомку: высокая женщина в строгом чёрном пальто, с золотистыми волосами и янтарными глазами. Не приближалась, не смешивалась с толпой. От неё словно тянуло озоном. Хотелось подойти, спросить, но тут кладбищенские работники дали знак.
— Приступайте, — сказал старший, и скрип верёвок разнёсся в тишине.
Гроб начали опускать. На дне ямы блеснула тёмная вода. Когда дерево коснулось дна, Елена отвела взор. Оглянулась на берёзу — незнакомки уже не было.
Никон Трофимович стоял у края ямы — каменные черты лица, сжатые ладони. Сергей Витальевич закрыл глаза рукой. Олег не двигался.
Первая горсть земли, брошенная дедом, глухо ударилась о крышку. Вторая — от Сергея Витальевича. Третья — от коллег. Олег отказался, отступив. Елена сжала в кулаке холодную землю, прошептала:
— Прощай, мама, — и разжала пальцы. Тёмные крупицы осыпались на дерево гроба.
Когда церемония закончилась, скорбящие начали расходиться. Никон Трофимович принимал соболезнования, Сергей Витальевич разговаривал с коллегами, Олег стоял в стороне, один. Кристина с Алиной уже ушли. Незнакомки тоже не было.
— Леночка, поедем домой, — Сергей Витальевич взял её за руку. — Поминки уже готовы.
Она кивнула, но мысли не давали покоя: почему мама ушла так внезапно, откуда здесь школьная подруга и её мать, что связывало Кристину с мамой, и кто была та незнакомка у берёзы?
Шли к выходу: дед — тяжело, размеренно ступая, Сергей — держа дочь за руку, Олег — отстав от них на несколько шагов. У ворот ждали две чёрные «Волги» и человек в сером плаще, двумя днями ранее принёсший в эту семью весть о смерти. Вежливо открыл дверцу:
— Садитесь, пожалуйста, отвезём домой.
Елена в последний раз обернулась: могила с деревянным крестом, венки, голые берёзы, вороны. Глубоко вдохнула — в воздухе ещё держался слабый аромат озона.
Квартира на Чистых прудах наполнилась тяжёлым духом поминок. С утра привезли деликатесы из кремлёвского распределителя — копчёного угря, красную икру, фаршированную щуку — вместе с соболезнованиями от главврача. Кутью с изюмом и мёдом, по настоянию деда, приготовила соседка Антонина Петровна из третьего подъезда — вдова полковника, знавшая толк в обрядах. К ароматам еды примешивались запахи влажных пальто, сваленных в прихожей, мокрой обуви и многолюдного дыхания в комнатах, где ещё три дня назад жила Анна Никоновна.
У кухонного стола Елена нарезала чёрный хлеб аккуратными ломтями и думала: как странно, что жизнь после смерти начинается с еды — с тарелок, наполненных поминальными закусками, с рюмок, которые будут наполняться и опустошаться, с запаха пищи, когда есть совершенно не хочется.
Никон Трофимович закрепил последний уголок чёрной ткани над овальным зеркалом в прихожей. Пальцы, привыкшие к газетам и протоколам партийных собраний, двигались с неожиданной неуверенностью.
— Вот так, — сказал он, отступая на шаг, и поморщился, недовольный собой. — Соседки настояли. Говорят, примета такая… Хотя, конечно, всё это предрассудки.
Одёрнул лацканы пиджака, проверяя, всё ли в порядке, — знакомые движения успокаивали среди чуждых обрядов. Сергей Витальевич, напротив, выглядел потерянным — двигался между комнатами с отсутствующим видом, поправляя очки, которые сползали с переносицы, и бормоча о необходимости «соблюдать традиции».
В гостиной на столе, покрытом белой скатертью, уже были расставлены тарелки и стопки. В центре — блюдо с кутьёй. Рядом — нарезанная кружками варёная колбаса, селёдка под шубой, салат оливье, картошка, солёные огурцы — весь набор поминального стола, которым потчевали живых в память об умерших.
Из прихожей донеслись голоса. Елена вытерла ладони о полотенце и выглянула. Трое гостей снимали верхнюю одежду — две женщины в тёмных платках и мужчина с залысинами, в очках с толстыми стёклами. Приехали вместе со всеми с кладбища, но задержались у подъезда, докуривая сигареты. Коллеги матери из больницы. Елена знала их по рассказам, но никогда не видела лично.
— А вот и Леночка, — сказала старшая из женщин. Седые волосы собраны в тугой пучок, лицо — покрасневшее от мартовского ветра. — Я Вера Николаевна, заведующая отделением. Работала с твоей мамой двадцать лет… — голос дрогнул, но она справилась. — Анна Никоновна была исключительным врачом и человеком.
Елена кивнула, не находя слов. Подобное она слышала уже десятки раз за этот день — фразы, которые ничего не меняли и никого не возвращали.
Квартира была переполнена — соседи по дому, коллеги Сергея Витальевича из института, врачи из больницы, старые друзья семьи, партийные товарищи Никона Трофимовича, которых он не видел годами. Люди заполнили комнаты, принеся с собой запахи улицы и могильной земли, шёпот соболезнований и общее, почти физически ощутимое напряжение, которое всегда сопровождает уход человека, умершего слишком рано.
Елена металась между кухней и гостиной — разносила тарелки, доливала в графины водку, убирала пустые блюда, принимала верхнюю одежду, показывала, где вымыть руки. Пока двигалась, пока руки были заняты, пока нужно было встречать, кивать, благодарить — можно было не думать, не чувствовать, не осознавать окончательность случившегося.
— Давай я помогу, — негромкий голос рядом заставил вздрогнуть.
В дверях кухни стояла Алина Попова — высокая, прямая, в тёмном платье, подчёркивавшем бледность лица. Школьная подруга, в последние годы отдалившаяся, занятая учёбой в медицинском, теперь смотрела на Елену с тем особым пониманием, которое бывает только у людей, видевших смерть вблизи.
— Спасибо, — выдохнула Елена, передавая поднос с бутербродами.
Вместе вошли в гостиную. Сергей Витальевич у стола произносил первый поминальный тост. Голос, обычно уверенный на лекциях, звучал надломленно:
— Анна Никоновна была… была не просто прекрасным врачом. Она была центром нашей семьи. Опорой. Она… — запнулся, снял очки и потёр переносицу, — она ушла слишком рано. Давайте помянем. Царствие небесное.
— Царствие небесное, — нестройным хором отозвались присутствующие.
Стопки поднялись, не чокаясь, и опустели разом.
Елена не пила. Прислонившись к стене, наблюдала за людьми в своём доме. Кто из них действительно знал мать? Кто понимал, какой Анна была на самом деле, а не какой казалась коллегам, пациентам, партийному руководству? Даже дочь иногда ощущала, что мама остаётся загадкой — вечно спешащей, вечно занятой, о многом молчавшей.
У книжного шкафа Олег держал стакан минералки. Отстранялся от любых попыток утешить. Полная женщина с добрым лицом попыталась обнять — он отшагнул, и та растерялась. Никон Трофимович, заметив это, тут же отвлёк женщину вопросом о муже, бывшем сослуживце.
— Вторую, помянем, — произнёс кто-то, и снова рюмки наполнились.
Воспользовавшись моментом, Елена ускользнула на кухню. Нужно было достать из духовки пироги с капустой, которые принесла соседка снизу. Алина пришла следом, молча взяла нож и принялась нарезать хлеб.
— Я не знаю, как теперь… — начала Елена и замолчала, не в силах закончить.
— Знаю, — так же приглушённо ответила Алина, не глядя на подругу. — Просто делай, что должна. День за днём. Сегодня — режь хлеб. Завтра — вставай с постели. Послезавтра — иди на занятия. Так легче.
Елена кивнула, благодарная за отсутствие пустых утешений, и принялась выкладывать пирожки на поднос. Девушки работали молча, плечом к плечу, и на несколько минут кухня стала единственным спокойным местом в квартире.
Вернувшись в гостиную с очередным подносом, услышала обрывок разговора двух женщин:
— …конечно, с сердцем шутки плохи. У нас в отделении в прошлом году тоже врач умер, прямо на дежурстве. Инфаркт не щадит никого.
— Да, но Анна-то была молодая ещё, здоровая. Никогда не жаловалась. Я была у неё на приёме в декабре — и она мне сказала, что недавно проходила диспансеризацию, всё было в порядке…
Разговор резко оборвался, когда говорившие заметили Елену. Неловко улыбнувшись, обе принялись с преувеличенным вниманием накладывать закуски на свои тарелки.
— Не слушай, — шепнула Алина, забирая у неё одно из блюд. — Сейчас все будут говорить о смерти. Это их способ справиться со страхом.
В комнате стало душно. Кто-то открыл форточку, впустив струю холодного мартовского воздуха. Мужчины курили, хотя Сергей Витальевич не терпел табачного дыма в доме. Но сегодня не возражал — слишком ошеломлённый, чтобы замечать.
Никон Трофимович у письменного стола говорил с двумя пожилыми мужчинами — у обоих была такая же, как у деда, выправка, такие же проницательные глаза. Заметив взгляд внучки, чуть кивнул — держись, мол. Елена выпрямила спину, расправила плечи. Дед всегда учил: «Добровольские не сгибаются. Что бы ни случилось».
Кристина Попова отделилась от группы гостей и направилась к Елене. В отличие от дочери, одетой скромно и строго, Кристина даже на похороны явилась в элегантном тёмно-сером костюме, с ниткой жемчуга на шее. Идеальная причёска не растрепалась после кладбищенского ветра, безупречный макияж подчёркивал зелень глаз.
— Леночка, — она произнесла имя с особой интонацией, в которой сочувствие смешивалось с чем-то ещё — любопытством, интересом? — Я так хочу выразить, как глубоко я сопереживаю вашей утрате.
Протянула руку в тонкой кожаной перчатке, которую, видимо, только что надела. Елена машинально пожала, ощутив холод даже сквозь материал.
— Спасибо, — ответила она и отступила.
Кристина работала переводчицей во внешнеторговом объединении, часто ездила в зарубежные командировки и всегда возвращалась с чемоданами, полными диковинных вещей — французской косметики, итальянской одежды, западногерманской бытовой техники. Алина никогда не говорила об этом прямо, но Елена догадывалась: Кристина принадлежала к особому классу советских людей, имевших выезд за границу, доступ к спецраспределителям и привилегии, недоступные обычным гражданам.
Гости начали расходиться ближе к вечеру. Первыми ушли старики — им было тяжело долго сидеть. За ними — коллеги матери, потом соседи. Через пару часов в квартире остались только близкие — семья, Алина с матерью да две пожилые медсестры из отделения, помогавшие убирать со стола.
Усталость навалилась сразу, стоило потоку гостей иссякнуть. Елена собирала тарелки, стаканы, вилки, несла на кухню, где раковина уже была заполнена грязной посудой. Возвращалась за следующей партией. Снова кухня. Снова гостиная. Механическое движение — единственное, что ещё получалось.
— Леночка, я хочу помочь с посудой, — Кристина возникла рядом, пригладив причёску отработанным движением.
— Не надо, я сама, — отказалась Елена, хотя руки уже дрожали от усталости.
— Сиди, девочка, я справлюсь, — мягко, но настойчиво возразила Кристина. — Помню, как после похорон моей матери сама чуть не падала. Иди, посиди с дедом. Ему сейчас тяжело.
В её словах была логика. Никон Трофимович сидел в кресле у окна, уставившись на улицу невидящим взором. Медсёстры уже ушли. Олег закрылся в своей комнате. Сергей Витальевич разговаривал с Алиной на диване — о предстоящей сессии, о возможности академического отпуска для Елены.
— Хорошо, спасибо. Мыло под раковиной, полотенца в верхнем шкафчике.
Кристина улыбнулась краешком губ и скользнула на кухню, сбросив пиджак и оставшись в шёлковой блузке цвета слоновой кости. Елена подошла к деду, села рядом, взяла за руку. Рука была сухая, тёплая, с выступающими венами, со шрамом на большом пальце — след старого ранения.
— Устала? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да, — просто ответила она.
— Иди, приляг. Завтра будет тяжёлый день. Нужно разобрать её вещи… — замолчал, потом добавил тише: — Свидетельство о смерти я уже получил. Все бумаги оформлены.
Елена покачала головой:
— Не могу спать. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу… — не закончила.
С кухни доносилось звяканье посуды. Кристина что-то напевала себе под нос — едва слышно, почти неуловимо. Но Елена узнала мелодию французской песенки, которую иногда крутили по радио. Странно — напевать на поминках…
Через полчаса подошла Алина:
— Мне пора. Завтра на дежурство. Если что-то понадобится — звони в любое время. Я серьёзно, Лен. В любое.
Обнялись — быстро, но крепко. Сергей Витальевич поблагодарил Алину за помощь, пожал руку. Никон Трофимович только кивнул — он выглядел измождённым, постаревшим за этот день.
Елена сидела за кухонным столом, бессмысленно перелистывая старый журнал «Работница», найденный на подоконнике. Сергей Витальевич помог Никону Трофимовичу добраться до комнаты — старая фронтовая рана разболелась, как всегда в тяжёлые дни. Потом отчим тоже ушёл к себе, сославшись на головную боль.
Кристина продолжала мыть посуду — методично, ловко справляясь даже с пригоревшими кастрюлями. Тарелка за тарелкой, вилка за вилкой, стакан за стаканом — всё становилось чистым под её руками. Закончив, принялась протирать посуду полотенцем и расставлять по шкафам. Елена заметила, что Кристина осматривает кухню с особым вниманием — оценивает обстановку, запоминает расположение вещей. Зелёные глаза ощупывали старый буфет, выцветшие обои в мелкий цветочек, кухонную утварь.
— У вас очень уютно, — сказала Кристина, перехватив её взгляд. — Настоящий старый дом с историей. Не то что наши новостройки с тонкими стенами.
— Не такой он уж и старый, — отозвалась Елена, убирая прядь волос за ухо. — Дом сталинской постройки, тридцать седьмого года. Дед получил квартиру после войны. За особые заслуги.
— Аня гордилась вашей квартирой. Рассказывала, какие здесь высокие потолки, какой паркет… — Кристина осеклась, будто сказала лишнее.
Наблюдая за уверенными движениями Кристины, Елена вспомнила, как в шестом классе Алина впервые привела её к себе домой. Тогда эти же руки нарезали им, девчонкам-сладкоежкам, торт, привезённый из Праги. Кристина поймала её взгляд и улыбнулась уголком губ.
— Странно, правда? — негромко сказала Елена. — Столько лет прошло с тех пор, как мы с Алиной подружились, а теперь…
Кристина на секунду замерла, потом продолжила вытирать большое блюдо.
— Твоя мама всегда была замечательным врачом. Настоящим профессионалом, — сказала с теплотой в голосе.
Закончив с посудой, Кристина прошла в гостиную забрать сумочку. Елена последовала за ней. В гостиной было темно — все разошлись по своим комнатам после ухода гостей. Только уличный фонарь за окном бросал желтоватые отсветы на стены, мебель, фотографии в рамках.
Кристина включила свет и остановилась перед одной из них — Анна в молодости, в белом платье, с распущенными волосами, смеющаяся в объектив. Фотографию сделал отец Елены незадолго до своей гибели — Елена почти не помнила его, но мать рассказывала, что он был талантливым фотографом.
По лицу Кристины скользнуло странное выражение — узнавание, удивление и что-то ещё, чему не нашлось названия. Чувство вины? Но за что Кристине Поповой чувствовать вину перед их семьёй?
— Какая она была красивая, — приглушённо сказала Кристина, не отрывая глаз от фотографии. — И молодая. Слишком молодая, чтобы умереть.
Резко повернулась к Елене:
— Прости, дорогая. Я заболталась. Тебе нужно отдохнуть. Если что-то понадобится — звони, не стесняйся.
Быстро собралась, накинула пиджак и пригладила волосы в прихожей у зеркала, всё ещё затянутого траурной тканью.
— Береги себя, Леночка. И… береги Сергея. Ему сейчас тяжело.
Когда за Кристиной закрылась входная дверь, Елена медленно прошла через опустевшую квартиру, не включая света. В воздухе ещё держался дух поминок — еда, духи, табак. Остановилась перед той же фотографией, которую разглядывала Кристина. Мама смеялась — беззаботно, радостно — дочь никогда не видела её такой при жизни. Что произошло с той смеющейся девушкой? Куда исчезла её радость? И почему она умерла так внезапно, так нелепо, оставив после себя столько вопросов без ответов?
Елена прислонилась лбом к холодному стеклу рамки и закрыла глаза: «Мама, мама, где ты сейчас?..»
Ночь опустилась на квартиру — безмолвная, тяжёлая, четвёртая без Анны Никоновны. Тишина заполнила комнаты, нарушаемая скрипом паркета под ногами Сергея Витальевича, который не мог найти себе места. Чёрная ткань на зеркалах превратила знакомые отражения в тёмные провалы. Присутствие Анны всё ещё ощущалось в квартире — духи на подушке, медикаменты в шкафчике ванной.
Все разбрелись по комнатам, каждый наедине с собственным горем. Никон Трофимович закрылся у себя — из-за стены не доносилось ни звука. Олег тоже исчез в своей комнате, включив магнитофон на минимальную громкость — приглушённый голос Высоцкого едва просачивался сквозь щель под порогом. Елена ушла в ванную — шум воды раздавался долго.
Сергей бродил по коридору, заглядывал в кухню, возвращался в гостиную, присаживался на краешек дивана, вставал, снова ходил по коридору. В голове смешались события последних дней — живая, энергичная Анна, уходящая на дежурство, — и её восковое лицо в гробу. Как это могло произойти? Как женщина сорока лет, полная сил, вдруг перестала существовать?
Он остановился на кухне. Открывал и закрывал шкафчики, пока не нашёл початую бутылку «Столичной» с синей этикеткой, оставшуюся с поминок. Пальцы дрожали, когда наполнял гранёный стакан. Преподаватель, всегда презиравший пьяниц, всегда гордившийся своей выдержкой, залпом выпил водку, даже не поморщившись, и сразу налил второй стакан.
Часы с кукушкой тикали на стене — пензенские, с резным домиком, Анна купила десять лет назад в комиссионке. Вечером, перед сном, она обычно приходила сюда выпить стакан кефира. Стояла вот здесь, у холодильника, босая, в домашнем халате, с распущенными волосами — домашняя, земная, его…
— Аня, — прошептал Сергей, сжимая стекло в ладони. — Аня, как же так?
Безукоризненно выглаженная утром рубашка сбилась и помялась, галстук ослаблен, но не снят — преподаватель марксизма-ленинизма не мог позволить себе окончательно потерять контроль. Очки, запотевшие от горячего дыхания, снял и положил на стол. Без них мир расплывался, и в этой нечёткости было что-то успокаивающее — реальность стала менее определённой, менее окончательной.
Третью порцию Сергей выпил не залпом, а медленно, маленькими глотками. Тепло разливалось по телу. Кровь стучала в висках. Вопросы теперь всплывали один за другим — те, которые он не смел себе задавать с тех пор, как посреди лекции в аудиторию вошла секретарь деканата с известием о смерти его жены.
Почему её не спасли? Она же работала в лучшей больнице страны, в отделении для элиты. Почему не было признаков болезни? Он бы заметил — замечал каждую мелочь в ней, каждое изменение настроения, каждую новую морщинку. Почему не настоял, чтобы прошла полное обследование, когда жаловалась на усталость? Почему не заставил взять отпуск, не увёз на море, не уберёг?
И главное — почему в последнее время она так странно себя вела? Отстранялась, уходила в себя, иногда смотрела на него с грустью, будто прощалась. Это не было предчувствие — нет, что-то другое.
Водка закончилась. Сергей уставился на пустую бутылку, потом тяжело поднялся и нетвёрдой походкой направился в спальню.
Их общая с Анной комната встретила тишиной. На двуспальной кровати, аккуратно застеленной, лежали две подушки — его, жёсткая, и её, помягче. Одеяло расправлено без единой складки. Это Елена — весь день молча приводила квартиру в порядок.
Сергей опустился на край кровати, на её сторону. Провёл ладонью по одеялу, по подушке. Глаза оставались сухими, но боль была такой, что хотелось кричать.
Напротив кровати — шкаф, большой, полированный, со скрипучей левой дверцей. Анна всегда говорила, что нужно позвать мастера и смазать петли, но так и не собралась. Сергей встал, подошёл и отворил створку. Скрип показался оглушительным в ночной тишине.
Вещи Анны висели на плечиках — аккуратные ряды платьев, костюмов, блузок. Тёмно-синий костюм, в котором она ходила на партсобрания. Белые халаты для работы. Нарядное платье цвета бордо, которое она надевала на новогодний вечер. Шерстяной свитер, связанный её матерью. И в самом углу — шёлковая ночная рубашка цвета слоновой кости с кружевной отделкой.
Сергей коснулся прохладного шёлка дрожащими пальцами. Рубашку он подарил ей на пятую годовщину свадьбы — привёз из Ленинграда, где был на конференции. Достал по блату через коллегу, у которого была сестра в торговле. Анна надевала её нечасто — берегла для особых случаев, для годовщин, для редких вечеров вдвоём.
Он снял рубашку с плечиков, прижал к лицу и вдохнул. На него пахнуло незнакомыми французскими духами — тяжёлый, сладковатый аромат, которого он никогда прежде не чувствовал. Не «Красная Москва», к которой он привык за все годы совместной жизни. Что-то дорогое, чужое. Откуда?
Мысль мелькнула и пропала — горе вытеснило всё остальное.
Слёзы пришли сразу — горячие, неудержимые, вместе с хриплыми, судорожными рыданиями. Прижимал к лицу шёлковую ткань, вдыхал запах жены и плакал, как не плакал с детства.
— Аня, Анечка… — бормотал он, задыхаясь. — Как я буду без тебя? Как?
Колени подогнулись, и он сполз на пол, привалившись спиной к шкафу. Перед глазами всплыл вечер у Кравцовых, когда Миша подвёл к нему хрупкую темноволосую женщину в синем платье: «Познакомься, Серёжа, это Аня». Она протянула узкую ладонь, улыбнулась уголками губ. Потом — первая прогулка по набережной, её шарф, развевающийся на ветру… Её отец, сверливший его взглядом из-за стола, кольцо в коробочке, спрятанное в кармане пиджака… Маленькая свадьба и первое утро в этой квартире — аромат кофе и её волос на подушке… И дальше — их счастливая, в общем-то, жизнь: редкие выходные в Серебряном Бору, ссоры из-за дежурств, примирения, её профиль в синем свете телевизора.
Сколько он не успел ей сказать! Сколько не успел спросить!.. Почему не придавал значения её усталости в последние месяцы? Почему не заметил, как изменилась она после последнего повышения? Почему позволял так много работать? И главное — почему она никогда не говорила с ним о работе, будто оберегала от чего-то, скрытого в этом режимном отделении?
Рыдания стихли, но боль стала только острее. Сергей сидел на полу перед раскрытым шкафом, прижимая к груди рубашку жены, — разбитый, опустошённый. Водка, выпитая на пустой желудок, туманила сознание, но боль пробивалась и сквозь туман.
С трудом поднялся, цепляясь за створку шкафа. Ноги дрожали, голова кружилась. В ванную — умыться, не показываться в таком виде домашним. Что скажут дети, увидев его? Что скажет Никон Трофимович? Нужно держаться. Для детей Анны, которые теперь только на него и могут рассчитывать.
Сжимая рубашку, побрёл к ванной. Коридор плыл перед глазами, пол казался неровным. Опёрся о стену, пытаясь справиться с головокружением.
Из-за двери ванной — ни звука. Должно быть, все уже спят. В нетрезвом сознании мысли путались, уши заложило от выпитого. Нужно умыться. Не задумываясь, повернул ручку и толкнул.
Пар вырвался в коридор. Сквозь полупрозрачную занавеску виднелся женский силуэт с тёмными длинными волосами, прилипшими к спине. Тонкая рука с длинными пальцами потянулась к краю ванны за мылом. Изгиб шеи, линия плеч, тонкая талия — всё знакомое, родное.
— Аня… — прошептал Сергей, и дыхание перехватило. Шагнул вперёд, не чувствуя ног. Силуэт за занавеской вздрогнул и повернулся. Шторка отдёрнулась, пар окутал обоих. Не осознавая, что делает, протянул руки, притянул обнажённое мокрое тело к себе, впившись губами в розовый сосок, чувствуя, как тот твердеет под языком. Тёплая, живая. Вернулась!
Секунда — и резкий толчок в грудь, звонкая пощёчина обожгла щеку.
— Дядя Серёжа! — Елена отпрянула к чугунному краю ванны, судорожно схватив полотенце и пытаясь прикрыться. Глаза, так похожие на глаза Анны, расширились от ужаса. — Вы с ума сошли?!
Сергей моргнул. Перед ним — не жена, а падчерица: мокрые пряди, прилипшие к плечам, дрожащие губы, красное пятно на коже, где только что были его губы.
— Господи, — прошептал отшатнувшись. — Лена… Я… Я не понимал…
Елена схватила с крючка халат, натянула поверх полотенца и бросилась мимо него в коридор. Щёлкнул замок в её комнате.
Сергей привалился к косяку. Горящая щека и ледяной ужас осознания. Что он наделал?! Посмотрел на свои ладони — они ещё помнили тепло её кожи.
Ночная рубашка Анны лежала на полу. Поднял трясущимися пальцами, прижал к лицу и беззвучно заплакал.