Юрий Владимирович Андропов сидел за массивным столом в кабинете на Лубянке, склонившись над пожелтевшей папкой с грифом «Лично. Хранить вечно». Февральская ночь за окном погружала Москву в безмолвие, нарушаемое лишь приглушённым рокотом одинокой снегоуборочной машины, ползущей по заснеженным улицам в свете редких фонарей. Настольная лампа отбрасывала на стол желтый освещенный круг, в центре которого лежала папка, всё остальное тонуло в полумраке, и портрет Дзержинского на стене, казалось, наблюдал за тем, как председатель КГБ перелистывает документы сухими пальцами с коротко подстриженными ногтями.

Чай в стакане с подстаканником давно остыл, но хозяин кабинета, погружённый в чтение, этого не замечал. В тиши слышался лишь шелест переворачиваемых листов.

Перед ним лежали фотографии Ольги Литариной, датированные 1955 годом. Молодая женщина в элегантном платье для коктейлей стояла на ступенях Большого театра, гордо подняв подбородок — актриса театра Вахтангова, одна из многих, чьи имена редко появлялись на афишах крупным шрифтом. Рядом — другой снимок, домашний: та же женщина среди девушек, одетых слишком изящно для обычной дружеской встречи. На обороте — подпись чернилами: «Группа «Гетера», первый состав, апрель 1955».

Следующая карточка — уже другая Литарина — в форме майора КГБ на официальном мероприятии. Черты строже, взор холоднее, но осанка прежняя — безупречно прямая спина, вскинутый подбородок. На обороте штамп и пометка: «После реорганизации отдела Л. назначена вместо С. А. Августовой (погибла при исполнении)».

Юрий Владимирович отложил снимки и взял тонкую пачку бумаг, скреплённых металлической скрепкой, — отчёт о происшествии в Мамонтовке, датированный декабрём 1955 года. Детали операции по ликвидации «объекта К», личные указания тогдашнего председателя, списки участников. Имя главы инкубов мелькало в каждом третьем абзаце, хотя формально тот не имел никакого отношения к органам госбезопасности.

Далее шли материалы, которые любой убеждённый коммунист счёл бы бредом сумасшедшего — отчёты о «нестандартных энергетических явлениях», наблюдения за «объектами с аномальной физиологией», теории о существах, питающихся жизненной силой. В конце — тонкая брошюра, переведённая с латыни, посвящённая инкубам и суккубам, с пометками на полях, сделанными чётким почерком одного из предшественников Андропова на посту председателя.

Сняв очки, Юрий Владимирович потёр переносицу. За шесть с лишним десятилетий он повидал многое — войну, закулисные интриги кремлёвских карьеристов. Привык считать себя материалистом, чуждым суеверий. Но некоторые факты упорно не укладывались в привычную картину мира. Почему современный Ордынцев выглядит так же, как на снимках тридцатилетней давности? Как объяснить странные смерти в окружении людей, перешедших ему дорогу? И почему Литарина, чья преданность этому человеку казалась непоколебимой, вдруг начала проявлять самостоятельность?

Он потёр виски, пытаясь прогнать начинавшуюся головную боль, сказывались десятилетия недосыпа и нервного напряжения. Затем нажал кнопку внутренней связи.

— Литарину ко мне. Немедленно, — бросил в переговорное устройство и отключился, не дожидаясь ответа.

Собрал снимки, вложил обратно в папку, убрал в сейф, встроенный в стену за портретом Ленина. Затем подошёл к окну, вглядываясь в ночную Москву — город, переживший столько потрясений и хранящий столько тайн. Где-то там, за тысячами одинаковых окон, за фасадами сталинских высоток и типовых пятиэтажек, скрывались существа из преданий, ведущие свою игру среди ни о чём не подозревающих людей.

Стук в дверь был точен и краток — три удара с равными промежутками. Только один человек в здании стучался именно так.

— Войдите, — обронил председатель, не оборачиваясь.

Створка отворилась бесшумно. Лёгкие шаги — каблуки, приглушённые ковровой дорожкой. Запах тонких французских духов — удивительная роскошь для советского человека, но Литарина всегда умела обходить запреты и ограничения.

— Вызывали, Юрий Владимирович? — голос звучал ровно, с отточенной профессиональной вежливостью.

Хозяин кабинета медленно повернулся. Ольга Михайловна стояла в двух шагах от стола — безупречно одетая даже в этот поздний час, в строгом костюме цвета бордо, с волосами, собранными на затылке. Ни единой складки на одежде, ни одного выбившегося из причёски волоска. Можно было бы сказать — образцовый советский офицер, если бы не едва уловимая чужеродность, которая ощущалась в её присутствии.

— Садитесь, Ольга Михайловна, — Андропов указал на кресло напротив, сам занимая своё место.

Полковник села одним плавным движением, сохраняя выверенную осанку. Выражение лица оставалось бесстрастным, но глаза — живые, внимательные — не отрывались от собеседника.

— Ольга Михайловна, — начал без предисловий хозяин кабинета, впившись в неё прямым немигающим взором, — я знаю, кто вы. И что вы такое.

Пальцы гостьи едва заметно сжались на подлокотниках кресла.

— Не понимаю, о чём вы говорите, товарищ председатель, — отозвалась она ровно.

— Понимаете, — Юрий Владимирович позволил себе лёгкую улыбку. — И очень хорошо понимаете. Я говорю о том, что вы — не просто полковник КГБ, руководитель особой группы при Втором главном управлении. Вы считаете себя суккубом. Существом из легенд. Созданием, питающимся энергией людей и способным управлять их желаниями.

В кабинете повисло напряжённое молчание.

— Это очень серьёзное обвинение, Юрий Владимирович, — выговорила наконец Литарина, сохраняя поразительное спокойствие.

— Я знаю о вашем клане всё, — продолжил председатель, не обращая внимания на её замечание. — Отрицать бессмысленно. Прежде всего, вы — сотрудник моего ведомства, и мне известно о вас всё, включая то, чего нет в официальных документах.

Открыв ящик, он достал тонкую папку — не ту, что убрал в сейф, а другую, со свежими материалами.

— Я знаю о вашей связи с Ордынцевым. Знаю, что он — инкуб, глава клана. И знаю, что вы служите ему больше двадцати лет — с тех пор, как он уничтожил Клавдию и взял власть над вашим родом.

Женщина не проронила ни слова. На лице — только напряжённое внимание, ничего больше. Но нечто трудноуловимое изменилось в воздухе между ними.

— Молчание — тоже ответ, Ольга Михайловна, — заметил хозяин кабинета. — Я не жду признаний или оправданий. Мне достаточно, что вы понимаете серьёзность ситуации. Особенно после моего разговора с Леонидом Ильичом.

Он выдержал паузу, наблюдая за реакцией подчинённой. В глубине её зрачков мелькнула тревога, тут же спрятанная за профессиональной невозмутимостью.

— Я встречался с Брежневым, — продолжил председатель. — Получил санкцию на арест Ордынцева и ликвидацию всей его сети. Операция начинается в ближайшее время, мои люди уже выдвигаются к ключевым объектам. И это означает только одно, Ольга Михайловна, — он подался вперёд, понижая голос. — После этого у вашего покровителя останется единственный выход — убрать вас. Вы слишком много знаете.

Достав из нагрудного кармана платок, он принялся методично протирать стёкла очков.

— У вас два пути, — проговорил, не поднимая на неё взгляда. — Либо вы работаете на меня, и мы вместе останавливаем Ордынцева, либо я умываю руки. Арестовывать вас не придётся — с вами разберётся он сам. Тысячелетний инкуб никогда не оставляет свидетелей, особенно таких опасных, как вы.

Он водрузил очки обратно и посмотрел на гостью. Та сидела неподвижно. Только едва приметное подрагивание век выдавало напряжённую работу мысли.

— Почему именно сейчас? — спросила она наконец. — Вы знали о нас давно. Почему решили действовать только сейчас?

— Политика, — просто ответил Юрий Владимирович. — Ордынцев слишком сблизился с Сусловым и Черненко. Они готовят нечто против меня. А теперь ещё и дочь генсека вовлекли в свои дела. Это перешло все границы.

Полковник не отвечала. Взгляд ушёл внутрь — она просчитывала ходы и последствия. Наконец подняла подбородок, посмотрела прямо, без страха.

— Мой клан поддерживал вас, Юрий Владимирович, — промолвила тихо. — Ещё когда вы были послом в Венгрии. Мы видим дальше, чем обычные люди. И мы знаем, что ваш путь — не самый лёгкий, но наиболее верный для этой страны.

Председатель слегка наклонил голову, принимая её слова как должное.

— Что вы предлагаете конкретно? — продолжила Литарина.

— Помогите мне уничтожить Ордынцева, — отчеканил Юрий Владимирович. — Дайте информацию обо всех его убежищах, каналах связи, доверенных лицах. В обмен я гарантирую безопасность вам и вашему клану. Более того, — он чуть помедлил, — я готов признать автономию суккубов под моим покровительством.

— Опасная игра, — заметила Ольга Михайловна. — Этот противник — не из простых. Существует столетиями, пережил революции, войны, репрессии. Всегда умел уцелеть.

— Но никогда раньше против него не выступал председатель КГБ, обладающий всей мощью государства, — парировал хозяин кабинета. — К тому же теперь у меня есть вы.

Протянул ей листок бумаги с напечатанными на машинке координатами.

— Я согласна, Юрий Владимирович, — отозвалась она. — Но учтите: я делаю это не из страха и не из корысти. Я служу своему клану, который древнее любого государства. И если выживание клана потребует других решений…

— Я понимаю, — кивнул председатель. — Мы с вами прагматики, Ольга Михайловна. Союз наш продлится столько, сколько будет выгоден обеим сторонам. Ни дня больше.

Встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

— Идите, у вас мало времени. Ордынцев уже получил предупреждение от информаторов в Кремле и скоро начнёт заметать следы.

Полковник поднялась, одёрнула пиджак.

— До встречи, Юрий Владимирович, — проронила, направляясь к выходу.

Дверь за ней затворилась тихо. Председатель остался один в полутёмном кабинете. За стеклом начинал падать редкий снег, и ночная Москва растворялась в белесой дымке.

Чёрная «Волга» мчалась по пустынному Ярославскому шоссе. Фары выхватывали из темноты стволы придорожных деревьев, побелевшие обочины. Ольга Михайловна смотрела в окно, не замечая ничего вокруг. В оконном стекле отражался её профиль — собранный, с ровной линией губ и чуть приподнятым подбородком.

Водитель — немолодой мужчина с обветренным лицом и шрамом над левой бровью — не произнёс за всю дорогу ни слова, сосредоточившись на шоссе. Он принадлежал к тем людям, которые понимали, что иногда молчание ценнее любых слов. Особенно, когда везёшь такого пассажира в столь поздний час.

Литарина думала о том, как изменилась за эти десятилетия. Не внешне — внешне она оставалась почти такой же, как в тот декабрьский день 1955 года, когда глава инкубов убил Клавдию в доме в Мамонтовке. Но внутри что-то медленно угасало все эти годы, покрываясь коркой безразличия, превращая её из суккуба, дарующего жизнь и наслаждение, в существо, мало чем отличающееся от инкубов — холодное, расчётливое, питающееся чужими чувствами.

За стеклом проносились белые поля, тёмные массивы леса, редкие деревенские дома с жёлтыми квадратиками освещённых окон — островки тепла в зимней пустоте. Хлопья падали крупно, оседая на обочинах и лобовом стекле, с которого их смахивали дворники.

Ольга Михайловна вздохнула. Времени оставалось мало. Если глава инкубов действительно получил предупреждение от людей в Кремле, то сейчас уже запустил ликвидацию всех улик и свидетелей. А значит, и её имя наверняка есть в списке тех, кого следует устранить.

«Волга» свернула с шоссе на узкую дорогу, ведущую к Мамонтовке. Фары выхватили из темноты старый дуб на повороте — Клавдия Антоновна когда-то любила останавливаться возле него. Литарина вздрогнула. Этот уголок Подмосковья с дачами и густыми деревьями казался заброшенным, обезлюдевшим. Здесь, среди редких огней, легко было спрятать тайну, уходящую в глубину веков.

Машина затормозила у высокого забора с железными воротами. Водитель посигналил — два коротких гудка, один длинный, снова два коротких. В щели между створками мелькнул свет фонаря. Литарина различила сгорбленную фигуру в ватной телогрейке, седые волосы, выбившиеся из-под платка. Женщина окинула машину цепким взглядом и, узнав пассажирку, потянула ворота на себя. Металл заскрипел по снегу. Когда «Волга» заезжала на ограждённую территорию, Ольга Михайловна ощутила знакомое покалывание в кончиках пальцев — защитный контур проверял каждого, даже своих.

Двухэтажный дом из тёмного кирпича стоял посреди укрытого снегом сада. Лунный свет отражался от оконных стёкол, тёмных и пустых. Это был уже третий дом клана, построенный на одном и том же месте — предыдущие два сгорели дотла, но суккубы упорно возрождали убежище на старом фундаменте, следуя традиции.

Литарина вышла из машины, поправила шарф и направилась к крыльцу. Наст похрустывал под сапогами — единственный звук в ночном безмолвии. Ни лая собак, ни криков птиц, ни шума ветра — покой стоял полный, нетронутый.

Дверь отворилась, когда хозяйка клана была ещё в нескольких шагах от входа — её ждали. На пороге стояла Вера, старейшая из сестёр, с гладкой, без единой морщины кожей и стройной фигурой. Только взор выдавал возраст: глубокий, тёмный, налитый тяжёлой усталостью тех, кто слишком долго живёт. Тонкие запястья сжимали дверную ручку — молодые руки на теле, которому давно полагалось состариться.

— Все здесь, — тихо проронила Вера вместо приветствия. — Ждут тебя в гостиной.

Ольга Михайловна кивнула и вошла в дом. В прихожей стоял тёплый воздух после уличного мороза, пахло сухими травами, яблоками и чем-то ещё — потаённым, что всегда присутствовало в жилищах суккубов.

Сняв пальто, отдала его Вере, поправила волосы и направилась в гостиную.

Гостиная встретила теплом камина и приглушённым светом ламп под абажурами кремового цвета. Пять женщин сидели в креслах, расставленных полукругом. Все разные — но с чем-то общим в облике, что роднило их исподволь: особый блеск во взоре, безукоризненная осанка, внутреннее свечение, заметное лишь тем, кто умел видеть.

Надежда — рыжеволосая, с россыпью веснушек, в зелёном платье с высоким воротником. Любовь — юная на вид, но с выражением, в котором читалась усталость столетий. Софья — с раскосым разрезом глаз и грацией танцовщицы, тонкая в кости, но сильная. Екатерина — смуглая, с тяжёлыми золотыми серьгами, напоминающая цыганку. И среди них — Марина Шанина, ещё не до конца осознавшая свою природу, с растерянностью и восторгом в каждой черте. Литарина присмотрелась к ней — в ауре вокруг девушки проскакивали золотистые всполохи, признак редкой, необычной силы.

Пройдя в центр комнаты, чувствуя на себе все взоры, Ольга Михайловна не села — стоя говорить такое легче.

— Сёстры, — начала она без предисловий, — я созвала вас, потому что мы — на краю. Ордынцев предал нас.

Женщины переглянулись. Напряжение в комнате стало ощутимым.

— Я вернулась от Андропова, — продолжила хозяйка клана. — Он знает о нас. О природе, о клане, о способностях. И главное — знает о главе инкубов и его планах.

— Что конкретно произошло? — Екатерина подалась вперёд. — Почему ты говоришь о предательстве?

— Ордынцев решил избавиться от меня. От всех нас. Получил предупреждение о готовящейся операции КГБ и теперь ликвидирует всех, кто знает лишнее. В том числе — наш клан.

— Но почему сейчас? — спросила Любовь. — Что изменилось?

— Всё началось с мужского салона, — объяснила Литарина. — Он привлёк к нему дочь Брежнева, и это привлекло внимание Андропова. В ходе расследования всплыла вся сеть, все связи, все салоны. Председатель КГБ собрал доказательства и получил санкцию на арест. А глава инкубов решил не оставлять свидетелей.

Выдержав паузу, Ольга Михайловна продолжила — интонация стала глуше, тяжелее:

— Но дело не только в этом. Думаю, он давно планировал избавиться от нас. Мы стали самостоятельными, опасными для него. Он использовал нас все эти годы, манипулировал, заставлял служить его целям. А началось всё с убийства Клавдии Антоновны в 1955-м.

Вера медленно кивнула:

— Я помню тот день. Я была единственной, кто выжил тогда в Мамонтовке. Наша наставница знала, что придут за ней, но не успела подготовиться. Глава инкубов привёл оперативников КГБ, бросил их первыми. А когда всё закончилось, забрал тебя, Ольга, без сознания — и сделал своим орудием.

— Именно, — подтвердила Литарина.

Она повернулась к сёстрам, в глазах светилась решимость:

— Андропов предложил нам сделку. Мы помогаем уничтожить Ордынцева и его сеть, а он гарантирует нам безопасность и автономию. Под покровительством Лубянки, но с правом самим определять свою судьбу.

В комнате сгустилась выжидательная тишина. Каждая из присутствующих обдумывала услышанное, взвешивая риски и возможности.

— А если Андропов проиграет? — спросила Надежда. — Если Черненко и его покровитель окажутся сильнее?

— Тогда мы все обречены, — просто ответила Литарина. — Но у нас хотя бы будет шанс. С председателем КГБ есть надежда на свободу. Если победят сторонники прежней линии — Ордынцев укрепит позиции, и мы останемся рабынями ещё на десятилетия. Выбора нет.

Обведя сестёр долгим пристальным взором, она произнесла:

— Я предлагаю открытое голосование. Кто за то, чтобы перейти на сторону Андропова и бороться с главой инкубов?

Первой подняла руку Вера — медленно, но уверенно. За ней — Екатерина, потом Любовь. Софья колебалась, но тоже подняла руку. Последней была Надежда, которая с сомнением вглядывалась в предводительницу:

— Ты уверена, что Андропов не использует нас так же, как Ордынцев? Что мы не меняем одного хозяина на другого?

— Нет, не уверена, — честно ответила Ольга. — Но он хотя бы человек. Его интересы понятны, цели предсказуемы. С ним можно договариваться. А главное — у него нет тысячелетней ненависти к нашему клану. Для него мы — необычные союзники, не более.

Надежда медленно кивнула и подняла руку.

Все обернулись к Марине, которая до сих пор хранила молчание. Девушка не отрывала завороженного, полного страха и восхищения взора от Литариной.

— Я голосую «за», — выдохнула она.

— С этого дня Ордынцев обречён, — в словах Ольги звучала не злоба, а спокойная решимость существа, прожившего несколько человеческих жизней. — Пришло время освободить наш клан и вернуться к своей истинной природе.

Женщины встали, образуя круг, и взялись за руки. Между ладонями заструилась сила — золотистые нити света, видимые только им, мерцая в сумраке комнаты, соединяли их в единое целое, способное противостоять даже древним инкубам.

Марина вышла из дома в морозную ночь, и холод сразу обжёг лёгкие. После тепла камина и ритуального круга улица казалась удивительно осязаемой: наст скрипел под каблуками, низкие облака едва пропускали лунный свет, деревья протягивали голые ветви к небу. Дыхание превращалось в пар, и новое зрение показывало пульсирующие токи вокруг деревьев, заборов и самой Шаниной — суккуба, чья природа уходила вглубь тысячелетий.

С ясной, просветлённой головой — часть мыслей, казалось, пробудилась вместе с новой сущностью — лейтенант шла к воротам. Агент КГБ и суккуб в одном теле, объединённые задачей: информация совета клана была ключевой для борьбы между Андроповым и союзом Черненко — Суслова. Охранница в ватнике кивнула и захлопнула за ней ворота.

Полтора километра до остановки — традиция клана исключала транспорт и следы возле дома. Машины проезжали мимо, не замечая одинокой фигуры. На простой остановке с облезшей табличкой ожидание затянулось. Потом пришёл старый ЛиАЗ: пустой салон, единственный попутчик — рыбак на задней площадке.

До станции добралась под мерное урчание мотора и чихание рыбака. Электричка прибыла по расписанию. В вагоне с угольной печкой и влажным воздухом Марина, закутавшись в шарф, провожала рассеянным взором заснеженные поля за стеклом — дорога до Москвы тянулась и одновременно пролетала в мыслях о предстоящем.

Дальше время дробилось: метро с полупустыми вагонами, где она замечала золотистое свечение вокруг некоторых пассажиров, незаметная проверка на слежку при пересадке, снова электричка, автобус с запотевшими окнами. Наконец — спальный район Текстильщики с панельными домами среди сугробов.

Конспиративная квартира находилась на четвёртом этаже панельной девятиэтажки. Шанина поднималась пешком, прислушиваясь к звукам за стенами: где-то плакал ребёнок, где-то работал телевизор.

Обивка нужной двери ничем не отличалась от остальных — стандартный коричневый дерматин, глазок и номер, прикреплённый слегка неровно. Марина постояла, собираясь с мыслями, и нажала на кнопку звонка. Резкий звук гулко прозвучал в подъезде. Ответа не было. Позвонила ещё раз. Наконец послышались шаги, лязгнул замок, и на пороге возник Родионов.

Степан Дмитриевич щурил заспанные веки. Лицо осунулось, под нижними веками — тени. Белая майка с растянутым воротом, домашние брюки, взъерошенные волосы — звонок явно поднял его с постели. Капитан не произнёс ни слова — только моргал глазами, словно желая удостовериться, действительно ли перед ним агент «Синица», а не плод усталого воображения. Затем отступил в сторону, пропуская гостью внутрь.

Квартира представляла собой стандартную однушку: тесная прихожая, проход в кухню, комната с раскладным диваном, маленький санузел. Казённая мебель — стол, два стула, шкаф с треснувшей дверцей. На столике — пепельница с окурками, стопка бумаг, початая бутылка «Столичной». В воздухе стоял тяжёлый дух табака, смешанный с одеколоном и почему-то — с запахом сваренных вкрутую яиц.

Марина не стала снимать пальто — только стянула перчатки и шапку, положила на тумбочку у входа. Прошла к столу, опустилась на стул, выпрямив спину и сложив ладони на коленях.

Родионов достал из пачки сигарету, размял, но прикуривать не стал — просто крутил между пальцами. Устроился на краю дивана, не сводя с неё напряжённого, настороженного взгляда.

— Ситуация изменилась, — сказала Марина, глядя на собеседника прямым немигающим взором. — Теперь это не просто коррупция и притоны. Это борьба за власть в стране.

Капитан ожидал продолжения. Черты лица оставались непроницаемыми, но пальцы, стискивавшие сигарету, едва заметно подрагивали.

— Литарина собрала совет клана суккубов, — продолжила Шанина чётко и сухо. — Они приняли решение перейти на сторону Андропова в противостоянии с Ордынцевым. Это не внутриведомственный конфликт между КГБ и аппаратом ЦК. Это противостояние между кланами суккубов и инкубов, которое наложилось на политическую борьбу.

— Подожди… — Родионов впервые подал голос. — Ты сейчас говоришь об этом… буквально? Не как об условных обозначениях для группировок?

— Буквально, — кивнула Марина. — Я сама прошла ритуал пробуждения. Я — суккуб, Степан Дмитриевич. Существо, способное видеть энергетические токи и управлять ими. Как Литарина. Как все женщины в том доме.

На лице капитана отразилось смятение — неверие сменялось сомнением, страхом и, наконец, вынужденным принятием реальности, не умещавшейся в привычные рамки.

— А Ордынцев? — выдавил он, сглотнув.

— Инкуб. Существо, меняющее тела, но сохраняющее сущность. Питается жизненной силой людей через сексуальный контакт. Всеми притонами, всей сетью «Гетера» он не просто собирал компромат и деньги, а создавал систему питания и контроля. А теперь хочет большего — настоящей власти.

— Я слышал об этом, — выговорил Родионов тихо. — От Терняева. Но считал это бредом старика. Результатом профессиональной деформации и белой горячки.

Поднявшись, он подошёл к окну. За стеклом лежал ночной двор — тёмный, безлюдный, засыпанный снегом. Редкие освещённые окна в соседних домах горели ровно и спокойно. Капитан долго вглядывался в этот привычный, обыденный пейзаж, ища в нём опору, точку возврата к нормальности.

— Терняев был прав, — отозвалась Марина. — Просто время тогда ещё не пришло. А сейчас всё сходится. Ордынцев помогает Черненко встать у руля страны после Брежнева. Андропов пытается этого не допустить, и мы… мой клан… теперь на стороне председателя.

— И что теперь? — Родионов повернулся к ней. — Что нам делать с этой информацией?

— Завтра я должна быть в салоне Арины. Делать вид, что ничего не изменилось, собирать сведения о планах тысячелетнего инкуба. Литарина готовит удар по его сети. Андропов получил санкцию генсека. Всё решится скоро.

Степан кивнул. Вернулся к дивану, сел, наконец прикурил. Глубоко затянулся, выпустил дым к потолку. Черты его лица стали жёстче — на них отразилась решимость человека, который принял решение.

— Завтра я доложу Андропову. Лично.

Марина кивнула. Поднялась, в прихожей надела перчатки и шапку. На пороге обернулась — их взгляды встретились, и что-то сдвинулось между ними. Не просто обмен сведениями, не только служебные отношения агента и куратора. Знание, которое они теперь разделяли, связывало иначе.

Выйдя в подъезд, она шагнула в новый день, начинавшийся с осознания, что мир устроен не так, как ей казалось раньше, и что война, которая веками шла в тени, выходит на поверхность.