Как же мне жаль его, но показать слабость означает сделать только хуже.

Сижу напротив него. Гордей упрямо отворачивается:

— Мне не нужна сиделка.

— Тебе нужна помощь. Пожалуйста, врач сказал, тебе нужно поесть. Я тут йогурт принесла, давай, покормлю тебя.

— Уходи. Не надо возиться со мной.

— Почему не сказал, что был задержан?

— Что бы это изменило.

— Я думала, ты меня бросил. Марта сказала, что вы подали заявление в загс. Я поверила. Гордей, я не знала и мне так жаль!

— Не надо, Дина. Уходи, пожалуйста. Не надо со мной возиться!

Закричал и поморщился от боли. Я поняла, что ему было плохо, еще и Марта сверху добивала. Боялась ли я что, она его бросит его в таком состоянии — да, но все же, надеялась на лучшее.

— Я позову медсестру, тебе вколят обезболивающее.

На это Гордей не ответил. Он просто закрыл глаза и сжал кулак на руке. Вторая была в гипсе. Спустя двадцать минут он уснул, а я вышла в коридор не зная, что делать.

Смотрю в окно, снежинки пролетают. Что теперь будет. Как нам вообще все это пережить, и главное — Гордей не хочет меня видеть после всего, потому что это я виновата.

— Дина!

Оборачиваюсь, Мирося несется навстречу.

— Дина, девочка! Прости, я только узнала, как он?

— Плохо. На обезболивающих Не ест, не пьет. И меня гонит.

Мирося берет меня за руки:

— У него шок еще, сам не понял. Что делать то теперь будешь?

— Я не знаю. Невеста Гордея его бросила, просто сбежала. Его дядю арестовали, дом конфискуют. Я приютила его бабушку у себя. Учебу пока на паузу снова поставлю… я буду с ним. Пусть гонит, все равно буду.

— Как же ты его любишь, Дина. Когда это произошло?

— Я не знаю. Наверное, сразу, как только увидела его.

— Ты его любишь даже несмотря на то, что он тебе сделал, Дин. А он тебя хоть немного любит?

— Я не знаю, да это неважно. Это из-за меня Гордей в аварию попал, я виновата. И я буду делать все, чтобы он встал на ноги. Пусть потом живет, как хочет.

— Так, а ну не кисни, не кисни! Я сейчас отцу позвоню, у меня крестный врач хороший, толковый. Пусть он Гордея еще посмотрит, скорректирует лечение. И сиделку найти помогу. Тебе же тоже отдыхать надо. Все сделаем, не переживай только.

— Почему ты мне помогаешь, Мир? Ты ведь Гордея на дух не переносишь.

— Ты его любишь, и ты моя подруга. Этого достаточно.

***

Часы тикают медленно, особенно когда ждешь каких-то изменений, а их просто нет. Врачи разводят руками, Гордей ничего не ест. Он просто лежит и смотрит в стену, даже не говорит со мной.

Он не хочет ни психолога, никого, тогда как врач сразу предупредил меня, что если Гордей есть не будет, то быстро ослабнет и ему станет еще хуже, хотя куда еще хуже, я и сама не знаю.

— Тебе теть Люба принесла горячий суп. Поешь, он лучше больничного. Куриный. Очень вкусный. Давай, покормлю тебя.

— Кормить с рук будешь дворового котенка, а меня не надо.

— Тебе есть надо, ты понимаешь это или нет?! Не будешь есть, ослабеешь и умрешь, Гордей!

— Я и хочу этого. Поскорее.

Сказал так тихо, но я услышала, и стало страшно. До дрожи, до перебоев в сердце. Он знает прекрасно, что с ним будет и специально не хочет помочь себе ничем.

— Как ты можешь так говоришь? Гордей. Это из-за Марты?

— Нет.

— Ты про свою бабушку подумал, что с ней будет, если с тобой что еще случиться? Гордей, пожалуйста, хотя бы ради нее.

— Я не хочу быть овощем. Я НЕ ХОЧУ!

— Ты живой! Так тоже живут и вообще, ты обязательно встанешь. Все будет хорошо у тебя.

— Дина, не старайся. Я уже все решил.

— Что ты решил? Так просто сдаться? Свесить лапки и все? Борись, Гордей, ты должен быть сильным. Ради самого себя.

На это он ничего не ответил. Ему было больно, но ведь и мне тоже. Эта трое суток прошли на каком-то диком просто нерве. Я не знала, что делать, врач разводил руками, а после пришла бабушка Гордея и попросила меня выйти.

***

Только теперь, будучи прикованным к кровати я понимаю, какой же я придурок. Словно все, что я делал, битым зеркалом обернулось в меня, острым стеклом разрезая кожу.

Дядя не просто так хотел меня женить на Марте. Никакая мы не семья, он тупо хотел прокрутить с помощью этого союза очередную махинацию с деньгами, потому, когда я сказал, что Марту не люблю и женится на ней не буду, он взбрыкнул. Это не входило в его планы.

Тогда же я понял, что Герман уже давно с отцом Марты все решили, им чисто формально нужен был этот союз для отмывания денег.

Когда я уперся рогом, дядя долго не думал, я тут же оказался за решеткой.

Меня бы посадили, если бы не Макс. Он разрулил, несмотря на все его закидоны, он силен в праве и меня вытащил. А после внезапный арест дяди, конфискация имущества. Я все потерял, хотя там не было ничего моего, дядя успешно переписал все на себя, когда я еще был ребенком.

У меня осталась только большая трешка. Та самая, которую мне должны были передать после свадьбы, хотя она и так по праву мне принадлежит, как мы выяснили. Герман за нее ничего не добавлял из своих денег. Это отец мне купил эту квартиру на будущее, а дядя тупо выдавал достижения отца за свои подарки.

Я жил во лжи годами, и когда это все вскрылось, понял, что дядя не достоин не то что моей помощи, он просто недостоин ничего. Пусть сидит в тюрьме, где ему самое место.

Я спешил к Дине, как только меня выпустили, вот только вышло по-другому.

Она, наконец, высказала мне все. Так прямо все, что наболело, все что думает. Дина так сильно была расстроена, а я не мог в двух словах объяснить свое отсутствие.

Я не знал, что Марта наврет, она, конечно со зла это сотворила и Дина поверила, а потом просто удар, боль и темнота. Я пришел в себя уже в реанимации. Поломанный настолько, что даже рук поднять не могу. Встать не могу, ни хрена просто не получается.

Я овощ теперь, так что понимаю прекрасно, почему Марта сбежала. Не понимаю только, почему Дина все еще здесь. После всего, боже после всего, что я ей сделал. Она не ушла, упрямо кочует тут, есть меня заставляет, тогда как мне кусок в горло не лезет. Я стал лежащим в двадцать три года.

И что меня ждет? Четыре стены и обезболивающее. Разве это жизнь, нет, я не собирался быть для Дины такой обузой, вот только сколько я ее не гнал, даже орал на нее, она никуда не уходила.

Я же ненавидел себя. За то, что выжил. Лучше бы сразу раз и все. Сдох, всем бы стало легче.

— Здравствуй, Гордей.

Бабушка Фрося. Она входит в палату, опираясь на трость. Кладет пакет апельсинов мне на тумбочку.

— Здравствуй, ба.

— Выглядишь, как сбитый летчик.

— Спасибо. Ты сама как? Дом уже забрали?

— Да. Меня приютила тетушка Дины. Такая хорошая женщина. Эльза с Никитой сразу уехали. Про тебя даже не спрашивала, не звонила. Такие дела, сынок.

— Прости ба, я должен был сразу понять, что дом арестуют. Дядя не посвящал меня в свои махинации.

— Ты ни в чем не виноват. Видишь, оно как. Друг познается в беде, а у тебя хорошие друзья, Гордей. И Артур, тот доктор, и Гриша беспокоится, и Максим, конечно. Вытащил тебя из тюрьмы. А Марта…не подруга тебе, я и не сомневалась, что она хвостом вильнет, тюлька ведь, поплыла дальше.

— Бабуль, прости.

Бабушка усмехается, поправляя мое одеяло.

— Да я то что. Не обижаюсь я на тебя, не за что. Гордей, знаешь, ты один у меня остался, нет больше никого. Твои родители когда погибли, ты сильно плакал, маленьким был. Я тебя выходила, вырастила, так что ты сильный. Борись, сынок.

— Я не хочу быть никому обузой.

— Да это понятно, конечно, ты же такой гордый, но если тебе ни меня, ни себя не жалко — Дину пожалей. Вон она, там за дверью стоит и плачет. По тебе, ты уже все свои авансы израсходовал, мой мальчик. Не рви душу девочке, ты и так напортачил.

— Я гоню Дину. Велю уйти, а она не слушает!

— И не послушает. Такая, как Дина, хвостом не вильнет, и в беде не бросит. Вот ты тут характер показываешь, она терпит, а потом выходит и плачет. Молиться она каждый день, Гордей. За тебя.

Сглатываю, глаза наполняются слезами.

— Я не знал этого.

Становится стыдно. Впервые настолько сильно.

— Беда показывает, кто твой настоящий друг, кто поможет. Ты ей сердце не рви, парень. Не любишь — отпусти, а коль все же любишь — держись за Дину обеими руками! Крепко держись, Гордей, потому что сам знаешь — Дина твоя, бриллиант неограненный. Ну все, чего тебя учить, сам все знаешь, пошла я. Держись, сынок, нос не вешай.

Я долго лежал в постели после того, как Фрося вышла и понимал, что это все мне неспроста дано. Только сейчас я понимаю, что Дина уже тысячу раз могла меня послать, сейчас особенно. Она могла меня бросить, попинать даже ногами. Я ведь даже встать не могу, кабачок самый настоящий, но она не ушла, а я ненавидел себя за то, что причинил ей столько боли.

У меня заболело в груди. Резко, так сильно, остро. Дышать стало тяжело, и я тоже это понял: где болит, там любит, а у меня болело, адски просто.

***

Он долго говорит с бабушкой Фросей, и когда она уходит, я заглядываю в палату. Гордей лежит, ухватившись одной рукой за сердце.

— Что такое? Болит, тебе больно?

— Да. Где болит, там любит.

Гордей тяжело дышит, а после берет мою ладонь и целует ее, прикладывает к щеке.

— Прости меня, Дина. Прости, пожалуйста! Если сможешь.

— Да за что? Гордей… все прошло уже.

— Нет. За все прости. За ту ночь, за то, что допустил в прислуги тебя взять, что унижал тебя. Ты не достойна всего этого. Ты достойна лучшего.

— Мне не надо лучшего. Я уже его нашла.

— Иди сюда, пожалуйста, подойди ближе.

Наклоняюсь, и он целует меня в губы. Плачу, не могу я так, не могу видеть его такого.

Гордей тяжело дышит у него слезы стекают по щекам.

— Прости меня…прости, дурака.

— Я простила тебя. Не сержусь, честно! Ты поправишься. Ты обязательно встанешь на ноги!

— Простила?

— Да.

— Тогда можно попросить тебя кое о чем?

— Конечно.

— Дай мне того супа. Пожалуйста.

Усмехаюсь сквозь слезы. Гордей захотел есть. Сам наконец-то. И я кормлю его с ложки. Мне все равно, как это выглядит. Я просто, хочу чтобы он жил. Мне этого достаточно.

***

Прошло шесть недель

Гриша, Мирося и Артур

— Ну как они там, Гриш?

— Да как… борются. С реанимации нашего гордого орла перевели в обычную палату, но изменений особо никаких.

— Так, а прогнозы, что говорят врачи? Артур?

— Да плохо там все. На коляску его посадили, но это тоже так. Не ходит он сам, не сидит даже.

— Артур, а можно еще что сделать?

— Нет, к сожалению. Тут от организма зависит, ну, и от его желания, конечно. Не хочет Гордей бороться за себя, а надо. Я вчера еще с его врачом говорил. Вроде, и снимки лучше, гипс с руки сняли, а он встать не может. Психует потом, и тяжелый ведь. Динка его не поднимет сама, помощь нужна. Жопа, короче, полная.

— Бедная девочка. Должен быть выход, хоть какой! Я не верю, что Гордей так и останется инвалидом.

— С чего такая милость? Помнится мне, вы как кошка с собакой все время.

Подкалываю Мироську, она закатывает глаза.

— Котик мой любименький, Динуля любит вашего оболтуса, а это дорого стоит.

— Да знаем мы, знаем. Ну, посмотрим, сколько еще она выдержит его ангельский характер.

— Когда мы пойдем к ним?

— Да сегодня можно, как раз после моей смены.

— Идем. Дина тоже там практически живет уже.

— Что купить то ему? Им.

— Теть Люба горячее им передает, а мы возьмем фрукты и шоколад. Артурчик — Дина бинты еще просила. Захвати по пути.

— Ага, понял.

Там мы стараемся им помогать хоть чем-то, хоть я и понимаю прекрасно, что Гордей не сможет долго быть в таком состоянии. Он и так уже на грани.

— Ну, а как сам Гордей, Гриш?

— В последний раз, когда я видел его, Гордей попросил меня удавить его подушкой. Не может он так жить. Не хочет быть Дине обузой.

— Боже, бедный парень.

— Да, и она уже на пределе, сами себя до этого довели. Гордей себя винит, что сделал ей больно, а Дина винит себя в этой аварии. Как она еще рядом не слегла с нервным срывом, понятия не имею.

***

Мы проводим эти недели вместе. Я чем могу, помогаю Гордею. Благо, проходит еще один мужчина медбрат, который помогает мне потихоньку сажать его в кресло.

Гордея практически все время мучают боли, я его кормлю, ему колят обезболивающее и он спит. Часто я держу его за руку, прикладываю его ладонь к своей щеке.

Ни слова о будущем, мы живем сегодняшним днем. Мне тяжело, не скрою, я столько ночей ночевала тут с ним рядом, нам даже дали отдельную палату с койкой для меня. Мирося как-то предложила бросить все, я не знаю, как тогда ее не придушила. Я не могу Гордея бросить. Это из-за меня он оказался в таком состоянии, я просто не способна так предать его.

Недавно Максим приходил к Гордею, и они долго что-то обсуждали за закрытыми дверями. Я не знаю, что именно, Максим вышел с какими-то бумагами в руках. Также там был еще мужчина в костюме. Понятия не имею, что там произошло, Гордей ни слова не сказал. Он закрылся в себе и не пускал меня. Я же винила себя и видела, что Гордей тоже злиться на меня, хоть и не говорит этого открыто.

— Поешь, Гордей.

— Не хочу.

Сегодня был обход. Врачи собрали консилиум по поводу Гордея. Никто не знал, что делать. Улучшений не было, он не вставал. Его готовились выписать домой. Просто лежать в кровати, и вот теперь я вижу, как Гордей еще сильнее закрылся. Он просто молчит.

— Мы найдем другого врача и другую больницу. Ты встанешь!

— Может хватит. Видно же, что ничего не вышло. Дина, все, я не могу больше. И не хочу.

Это была последняя точка. Гордей серьезно посмотрел на меня, а я поняла, что шансов нет. Он просто не будет дальше бороться, и никогда в жизни меня за это не простит.

Это я сделала такое с ним. Я виновата. Это все моя гордость дурацкая, ну почему я тогда не вышла из автобуса, он ведь так просил. И теперь что. Я сломала этому парню жизнь, своему любимому, который смотрит теперь на меня, как на врага.

Подхожу к Гордею. Смотрю в его глаза красивые карие. Осторожно провожу кончиками пальцем по его щекам, по губам.

— Я очень люблю тебя, Гордей. И всегда буду.

Усмехаюсь, хочу поцеловать его, но Гордей отворачивается, и я понимаю, что все. Я не смогла ничем ему помочь, я сделала только хуже. Сердце болит, так сильно, прикладываю туда ладонь.

— Что с тобой?

— Где болит, там любит. У меня тоже.

Усмехаюсь, мы оба делали друг другу больно, вот только жить с обидой от Гордея я не смогу. Я не смогу нести такой грех, нет боже, только не это.

Гордей столько раз прогонял меня, может, ему и правда станет легче без меня. Я заберу его боль себе. Я все равно чувствую ее сильнее собственной.

***Я овощ, это уже даже врачи подтвердили. Все это время Дина мне помогала, кормила как маленького, таскала эти сумки с продуктами, бегала по аптекам. Ребята часто заходили и тетка ее, все старались помочь такого говнюку как я, хотя понятия не имею, с чего мне такая милость.

И вот, очередной обход, прогноз неутешительный, точнее, вообще улучшений нет. В лучшем случае, я буду кататься на коляске, и то, не сам.

Дина, девочка моя. Как же тяжело мне видеть ее такой уставшей, такой вымотанной. Я просто не могу уже. И не хочу. У нее своя жизнь, пусть уже живет как хочет. возвращается на учебу. Пусть оставит меня. Не потому, что не люблю, а потому, что не хочу быть для нее кирпичом, который она должна таскать ежедневно.

Я не желаю ей такой судьбы, злюсь, психую, бешусь от этого, а сделать ни черта не могу. Ноги как ватные, слабость в теле, и мне так страшно. Страшно, что однажды Дина все же уйдет, и я останусь один в этом сломанном теле.

Я сдаюсь, опускаю руки, и Дина в кой-то веки больше не уговаривает меня. Она просто целует меня, а после выходит.

И вот, я один в палате, Дина ушла, и она не приходит. Долго не приходит, а я сижу на этой инвалидной коляске, и собравшись с духом, сам впервые выкатываю в коридор.

Медленно, ползу, точно как черепаха.

Максим с нотариусом вышли не так давно. Я переписал на Дину квартиру. Мне она ненужна, я вообще особо не планирую долго задерживаться в роли такого овоща. Даже придумал уже, как именно это сделаю. Я просто не хочу, чтобы за мной бегали, не хочу, чтобы Дина мучилась со мной.

Впервые я давлю в себе эгоизм, оставляя ей надежду. Она молодая, здоровая. Пусть она живет, а я… я, кажется, даже этого не достоин.

Ну, где же ты. Я, вообще-то, хочу твоего домашнего супа. В коридоре пусто, выходной сегодня, все разъехались на праздники.

Оглядываюсь, а после прихожу в ужас, когда вижу в конце коридора Дину. Она стоит на подоконнике. Окно распахнуто настежь. Седьмой этаж.

Ужас тут же разливается по венам. Я вижу, что она смотрит вниз. И никого нет рядом, и я встать не могу.

— ДИНА, НЕТ!

***

Я стою на краю. Не помню даже, как пришла сюда. Хочу просто, чтобы перестало болеть. Не у меня, у него. Как бы там ни было, Гордей этого не заслужил.

Ему без меня станет легче, ведь я напоминание об аварии, я же ее причина.

Я люблю его. Так сильно, что уже даже жить не получается. Он не хочет бороться, а я не могу смотреть на то, как он страдает.

И хорошо, что рядом нет никого. В лицо дует холодный ветер, смотрю вниз. Тут хватит, чтобы Гордей навсегда от меня избавился. Ну же, Дина, смелее.

— ДИНА, НЕТ!

Вздрагиваю от голоса. Это Гордей, хотя может, мне просто кажется.

Я не могу так больше. Люблю тебя, прости.

— Макс! МАКС!

— Динка! Нет!

Кто-то грубо хватает меня за шкирку и оттягивает от окна, я плюхаюсь на пол, и поднявшись, вижу, что Гордей тоже на полу. Он далеко от коляски, а значит, он встал.