Холодный, пронизывающий ветер с реки бил в лицо, заставляя меня втянуть голову в плечи под теплым, но все равно продуваемым плащом. Я стоял на полуразрушенной деревянной стене острожка — гордо именуемого крепостью Чернолесья — и чувствовал, как дрожь пробегает по спине. Не только от холода. От осознания полной незащищенности этого места. Бревна почернели, местами прогнили, в кладке зияли дыры, в которые свободно пролезет ребенок. Частокол кое-где покосился, а то и вовсе отсутствовал. По сути, это был не рубеж обороны, а грустный памятник запустению.

— Вот оно, княжеское величие, — пробормотал я себе под нос, цепляясь за скользкое от инея бревно, чтобы не свалиться вниз. — Добро пожаловать в админку, где последний апдейт был при деде.

— Княжич? — Голос позади заставил меня вздрогнуть. Глухой, басовитый, лишенный всякой почтительности, но и без открытой враждебности. Я обернулся.

Человек, стоявший на несколько ступеней ниже по скрипучей лестнице, выглядел так, будто был вытесан из того же старого дуба, что и стены. Широкоплечий, коренастый, в потрепанной, но добротной кольчуге, накинутой поверх стеганого кафтана. Лицо — как топором вырубленное, с глубокими морщинами, широким носом и густыми, седыми бровями, под которыми горели два уголька — острые, оценивающие глаза. Это был Гордей. Воевода. Командир тех самых тридцати двух реальных ратников, о которых я докопался в отчетах Сиволапа.

— Воевода, — кивнул я, стараясь не показывать, как запыхалась от резкого движения грудь. — Осматриваю владения. Весьма… впечатляющие укрепления.

Гордей хмыкнул. Звук напоминал скрип несмазанных ворот.

— Веками стояли. Дед ваш, князь Святослав, их ставил. Крепко. Да только время да гниль свое берут. А руки до них… — он развел руками, и его ладонь, грубая, как наждак, легла на трухлявое бревно, которое дрогнуло, — … не доходят. Денег нет. Рук нет. Воли… — он умолк, бросив на меня быстрый, колючий взгляд, — … тоже не всегда хватает.

Он не сказал прямо: «Твоей воли, слабак». Но это висело в воздухе. Этот человек уважал силу. Выжить после отравления — это одно. Но командовать людьми, защищать удел — другое. Я читал сомнение в его глазах. Как в тех сисадминах, которые смотрели на новичка-программиста, сомневаясь, потянет ли он продакшн.

— Воля есть, Гордей, — сказал я спокойно, глядя в его угольные глаза. — Денег и рук… над этим работаем. Но сначала нужно понять, что укреплять и как. Эти стены… они не просто старые. Они построены неправильно.

Гордей нахмурился, его брови сошлись в одну сплошную седую линию.

— Неправильно? Князь Святослав Храбрый их ставил! Его рук дело! Лучший из лучших!

— Князь Святослав был великим воином, — парировал я быстро. — Но времена меняются. И методы тоже. Смотри. — Я сорвал с обшлага плаща замерзший прутик и, присев на корточки, начал чертить на обледеневшей доске настила. Мои пальцы дрожали от холода и слабости, но мозг работал четко, вызывая из глубин памяти учебники по фортификации, прочитанные когда-то запоем. — Кладка вертикальная. Бревно на бревно. Уязвима. Особенно под тараном или при подкопе. Гниет быстрее. — Я нарисовал схему. — А вот… клинчатая кладка. Бревна ложатся под углом. Каждое следующее частично перекрывает стык предыдущих. Как чешуя. Гораздо крепче. Лучше распределяет нагрузку. Труднее разбить. И подкоп под такую стену — адская работа.

Я закончил свой примитивный чертеж и поднял взгляд. Гордей смотрел не на схему. Он смотрел на меня. Его угольные глаза сузились, потеряв часть привычной скептической мутности. В них появился пристальный, почти хищный интерес. Он молча наклонился, изучая нацарапанные прутиком линии. Его грубый палец медленно повторил угол наклона одного из «бревен» на схеме.

— Клинья… — пробормотал он. — Под углом… — Он выпрямился, его взгляд снова впился в меня. Было видно, как в его голове крутятся незнакомые мысли, ломая шаблоны. — Этак и правда… крепче будет. И подкопаться сложнее. Но… — он уперся кулаками в бока, — … дерева уйдет больше. И мастеров таких, чтоб под углом рубить ровно… где взять? И время… и деньги…

— Дерева в Черном Лесу — хоть завались, — парировал я, вставая и пряча окоченевшие руки в рукава. — Мастеров — научим. Или найдем. Время… да, это проблема. Но строить заново все равно придется. Или ты хочешь, чтобы эти стены рухнули на головы твоих ратников при первом же натиске?

Гордей снова хмыкнул, но теперь в этом звуке было меньше скепсиса, больше задумчивости. Он бросил взгляд вдоль жалкой стены, на обледеневшую реку за ней, на темнеющий лес вдали.

— Хотеть-то я хочу крепкие стены, княжич. Да только… — он запнулся, словно выбирая слова.

— Да только денег нет? А деньги ушли на позолоту куполов? — Раздался новый голос. Маслянистый, сладковатый, как испорченный мед. Я обернулся.

По скрипучей лестнице поднимался Архимандрит Варлам. Полноватый, с лицом, напоминающим хорошо выпеченный калач — румяным, гладким, но с маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых светилась фальшивая доброта. Он был облачен в богатые, теплые ризы, от него сладко пахло ладаном и чем-то приторным.

— Владыка, — процедил Гордей, едва заметно склонив голову. Но в его голосе не было тепла. Была привычная, усталая покорность перед силой церкви.

— Княжич Яромир! Божие благословение на труды ваши! — Варлам широко улыбнулся, осеняя меня крестным знамением. Его взгляд скользнул по мне, по Гордею, по моей примитивной схеме на доске — с легким, едва уловимым презрением. — Осматриваете твердыни наши? Печальное зрелище, печальное. Запустение. Грех великий — в такое время святыни небречь!

— Святыни? — переспросил я, чувствуя, как знакомый холодок расчетливости сменяется раздражением.

— Как же, княжич! — Варлам воздел руки к небу. — Храм Пресвятой Богородицы! Кровля течет, росписи осыпаются! Иконостас требует поновления золотом! Сердце кровью обливается, глядя на такое! Народ ропщет, мол, князь о душах не печется! — Он сделал паузу, его глазки сверкнули. — Вот и пришел к вам, свет, с смиренной просьбой. Выделите средства. Хоть малую толику из скудной казны удела. На богоугодное дело! Чтобы гнев Господень не обрушился на нас за нерадение! Святость — она превыше стен земных, княжич! Она защитит лучше любых кольчуг!

Он говорил плавно, убедительно, с придыханием. Как опытный продажник, впаривающий ненужный софт. Гнев Господень. Ропот народа. Все козыри в ходу. Рядом Гордей мрачно молчал, сжав кулаки. Он знал цену этим «святыням» и знал, что денег нет даже на новые топорища для ратников.

Я посмотрел на Варлама. На его лоснящееся от сытости лицо. На дорогие ризы. На обветшалую стену за его спиной. И вспомнил отчеты. Деньги, которые Сиволап «тратил» на «подарки церкви». На чей карман они оседали? Настоящим ли нуждам храма или на архимандритовы палаты?

Холодная ярость, знакомая по схваткам с Сиволапом, закипела внутри. Но сейчас она смешалась с отвращением. Этот человек в рясе был таким же хищником, как и бояре. Только маскировался лучше.

— Святость, владыка, — заговорил я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало отчетливо, — это, конечно, хорошо. Но она не остановит стрелу кочевника. Не сдержит таран вражеский. Не накормит дружину в осаде. — Я сделал шаг вперед, глядя прямо в его маленькие, внезапно остекленевшие глазки. — Мои люди, воевода Гордей и его ратники — вот настоящие стены Черного Леса. И они рушатся. Прямо сейчас. На моих глазах. На ваших глазах. Поэтому, владыка, — я подчеркнуто медленно провел рукой по трухлявому бревну, — сначала — стены. Потом — алтари. Когда крепость будет стоять нерушимо, тогда и поговорим о золоте на иконостас. А пока… святость пусть подождет. Она, как вы говорите, терпелива. А вражеская стрела — нет.

Тишина повисла тяжелым, ледяным саваном. Ветер внезапно стих, словно затаив дыхание. Лицо Варлама потеряло румянец, став мертвенно-бледным. Его маленькие глазки сузились до булавочных уколов, полных такой лютой, неприкрытой ненависти, что даже Гордей невольно отступил на шаг. Фальшивая улыбка исчезла без следа. Он больше не был добреньким архимандритом. Он был змеей, готовой к броску.

— Княжич… — его голос шипел, как раскаленное железо, опущенное в воду. — Вы… вы кощунствуете! Вы ставите дубины выше святынь! Церковь… Церковь такого не забудет. И не простит!

Он не стал больше ничего говорить. Не стал благословлять. Он резко развернулся, его ризы развевались, как мрачные крылья, и засеменил вниз по шаткой лестнице, чуть не срываясь в ярости.

Я смотрел ему вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Адреналин затуманил зрение. Я только что нажил еще одного могущественного врага. Самого опасного? Церковь имела колоссальное влияние на умы.

Рука легла мне на плечо. Тяжелая, твердая, как камень. Я вздрогнул и обернулся. Гордей стоял рядом. Его угольные глаза смотрели на меня не со скепсисом. Не с жалостью. В них горел сложный огонь: удивление, жесткое одобрение… и что-то похожее на зарождающееся уважение. Он молча кивнул. Один раз. Коротко. Решительно.

— Сказал правильно, Княжич. Твердо. По-хозяйски. Хоть и опасно.

Я кивнул в ответ, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Победа? Сомнительная. Я получил кивок воеводы. И смертельную вражду архимандрита. Внутри снова зазвучал ледяной голос, но теперь это был мой собственный, трезвый расчет:

Стены. Алтари. Один шаг сделан. Но теперь у меня не только бояре и брат-убийца в списке врагов. Теперь там и сам земной представитель Господа Бога. И он не забудет.