Солнце, холодное и неласковое, едва пробивалось сквозь тяжелые тучи, нависшие над Чернолесьем. Но на площади перед обгоревшими остовами амбаров было жарко от человеческих тел и накаленных страстей. Народ собрался плотной стеной — от нищих до купцов, от ратников до старейшин. Трибуналом служил все тот же бревенчатый помост, но сегодня на нем стоял не просто стол с уликами, а настоящее судилище.

Я сидел на простом, но крепком стуле в центре. Не на княжеском седалище. На стуле судьи. По правую руку — Гордей, его каменное лицо и топор на коленях были красноречивее любых слов. По левую — Мавра, ее острый взгляд сканировал толпу, а в руках она держала свиток с «Княжеской Правдой». Алра стояла чуть позади меня, как тихая тень в плаще с капюшоном, натянутым так, что видны были лишь бледный подбородок и сжатые, красивые губы. Ее присутствие было моим щитом от невидимых угроз. Дуняша сидела в первом ряду, среди женщин, с напряженным лицом и крепко сплетенными пальцами.

Шум толпы затих, как по команде, когда на помост вели Сиволапа. Он шел не как преступник. Он шел как боярин. Высокий, прямой, в дорогом, темно-бордовом кафтане, подбитом соболем. Лицо — маска вежливого недоумения и легкой обиды. Только в узких глазах, скользнувших по обгоревшим руинам, мелькнуло что-то быстрое и холодное. Его рук дело!

— Княжич Яромир, — начал он, чуть склонив голову, голос ровный, шелковистый. — Явился по вашему призыву. Хотя и не пойму, зачем этот… спектакль? Столь много народа для обсуждения очевидного несчастья?

— Обсуждения вины, боярин Сиволап, — ответил я, не вставая. Мой голос звучал твёрдо и громко, разносясь над площадью. — Обвиняемый в государственной измене через поджог княжеских амбаров, повлекший угрозу голода для удела, саботаже и подкупе слуг. Вы слышали обвинения?

Сиволап слегка приподнял брови, изобразив шокированную вежливость.

— Обвинения чудовищные, княжич! И абсолютно беспочвенные! Я, верный слуга удела и княжеского рода… поджигатель? — Он покачал головой с горечью. — Это оскорбление! Клевета! Кто смеет?

— Факты смеют, боярин, — парировал я. — Улики, собранные по «Княжеской Правде», которая теперь закон для всех. — Я указал на стол. — Лоскут с вашим гербом, найденный у очага пожара. Фляга с маслом, которым был пропитан угол амбара. Показания плотника Елисея и вашего управителя Гаврилы.

Гаврилу вытолкнули вперед. Он был бледен как смерть, трясся, не поднимая глаз на своего господина.

— Гаврила, — произнес Сиволап его имя мягко, почти ласково. Но в этом звуке был стальной холод. — Неужто и ты поверил в эту нелепицу? Или… или тебя заставили оклеветать своего благодетеля?

Гаврила вздрогнул, как от удара кнутом. Он метнул взгляд на Сиволапа, полный животного страха, потом на меня.

— Говори правду, Гаврила, — сказал я твердо. — По «Правде». Только правда защитит тебя.

— Я… я… — Гаврила захлебнулся. — Боярин… он… он не велел поджигать! Он… он сказал… «проследи, чтобы все было в порядке»… А масло… масло я сам взял! Для… для пропитки сапог! А лоскут… я не знаю! Подбросили! — Он повалился на колени, рыдая. — Боярин невиновен! Я один виноват! Я все придумал! Из злобы на княжича!

Народ зароптал возмущенно. Сиволап вздохнул с видом глубокой скорби.

— Видите, княжич? Несчастный человек. Запутался. Или его запугали. Но его слова — чистый бред. Я не давал таких приказов. А этот лоскут, — он презрительно ткнул пальцем в сторону стола, — мог потерять кто угодно. Или подбросить.

— Кто угодно? — перебил я, вставая. Спокойствие Сиволапа начинало раздражать. Пора было ломать его защиту. — Гаврила упорно связывает поджог с кражей зерна у Твердислава. Зерна, которое должно было быть в этих амбарах. Ты отрицаешь связь, боярин? Отрицаешь, что требовал от меня прекратить расследование краж?

— Расследование? — Сиволап развел руками. — Я лишь ратовал за стабильность, княжич! Чтобы не сеять панику! Кражи… если и были, то это дело управляющих. А Гаврила, видимо, мстит за своего старого хозяина, Твердислава. Который, кстати, — он кивнул в сторону, где под стражей стоял «Медведь», — тоже здесь. И тоже, наверное, готов свалить вину на меня.

Твердислав, услышав свое имя, вздрогнул, как спящий бык. Его багровое лицо стало пунцовым.

— Я⁈ — рявкнул он. — Я тут при чем? Мое зерно сожгли! Меня ограбили дважды!

— А кто украл его в первый раз, Твердислав? — резко повернулся я к нему. — Кто сговорился с Гаврилой, чтобы вывезти двести мер ржи из амбара №3? Кто получил за это серебро? И кто, боярин Сиволап, — я снова перевел взгляд на Лиса, — покрывал эти кражи в Совете? Говорил о «стабильности»? Отмалчивался, когда я требовал проверки?

Твердислав затрясся. Его маленькие глазки метались между мной и Сиволапом. Он видел, как Сиволап его подставляет. Видел свою вину. Видел разъяренную толпу. Страх победил лень и тупость.

— Он! — Твердислав вдруг вытянул толстый палец, тряся им перед самым носом Сиволапа. — Он подбивал! «Воруй, — говорил, — княжич сопляк, не проверит! А я прикрою в Совете!» Он же и про поджог сболтнул! Намекал! «Надо, — говорил, — княжича ослабить после его Правды… чтоб не рыпался…» А зерно… зерно я под его покровительством воровал! Он знал! Половину серебра ему отдавал! Вот! — Твердислав вытащил из-за пазухи засаленный клочок пергамента — учетную запись, которую он, видимо, тайком вел. — Здесь! Все! Даты! Суммы! Его доля!

Тишина повисла мертвым грузом. Даже ветер стих. Сиволап стоял неподвижно. Его лицо оставалось каменным, но вокруг глаз появились тонкие, напряженные морщинки. Его маска треснула. Трещина была тонкой, но видимой всем. Толпа замерла, затаив дыхание, ожидая взрыва.

Вместо взрыва… Сиволап вздохнул. Глубоко. Театрально. Его лицо приняло выражение скорбного благородства.

— Ох, Твердислав… Твердислав… — покачал он головой с укоризной. — Довели тебя страх и алчность до клеветы на старого друга. Жаль… — Он повернулся ко мне, его голос снова стал ровным, но в нем появились нотки показной усталости. — Княжич. Вижу, что вина моих людей и… неразумные речи Твердислава… бросили тень и на меня. Хотя лично я не отдавал приказов о поджоге и не брал серебро за зерно. — Он сделал паузу, его глаза сверкнули холодным стальным блеском. — Но… как боярин, ответственный за порядок в уделе… я признаю свою управленческую несостоятельность. Допустил, что управитель мой, Гаврила, впал в грех. Допустил, что боярин Твердислав вел темные дела под моим, увы, слишком доверчивым покровительством. — Он наклонил голову, изображая смирение. — Поэтому… во имя стабильности удела… во избежание дальнейшего раскола… я принимаю на себя ответственность. За промахи управляющего. За недосмотр за Твердиславом. Гаврила… пусть будет наказан по всей строгости вашей Правды. А я… — он выпрямился, глядя мне прямо в глаза, — … я готов понести наказание материальное. Штраф. В тройном размере против ущерба от пожара и украденного зерна. Пятьсот гривен серебра в казну. Немедленно. Чтобы помочь народу пережить зиму.

Ропот прокатился по площади. Возмущение? Удивление? Разочарование? Сиволап мастерски вывернулся. Он не признал главного — прямого приказа о поджоге. Он взял на себя лишь «управленческую ответственность». И заплатил за выход. Щедро. Но для него — не разорительно. А главное — сохранил лицо. Перед народом. Перед теми, кто еще колебался в Совете. Перед возможным судом Великого Князя.

Я смотрел на него, чувствуя, как ледяная ярость бьется в висках. Он выиграл этот раунд. Переиграл публичный суд. Но цена была высока — он раскрыл карты, показал свою жадность и двуличие слишком многим. И потерял Твердислава как союзника — тот стоял, опустив голову, осознавая, что его просто продали.

— Штраф принят, — сказал я громко, не спуская глаз с Сиволапа. — Пятьсот гривен серебра. В казну. Немедленно. Гаврила — под стражу. Суд над ним — позже. По Правде. Твердислав… — я кивнул в его сторону, — … вернет остатки украденного и штраф за воровство. А ты, боярин Сиволап… — я сделал паузу, давая словам врезаться, — … пусть твоя совесть и Господь судят тебя за то, что ты действительно сделал. Суд народа — окончен.

Я не стал ждать реакции. Повернулся и сошел с помоста. Гордей зарычал что-то вдогонку Сиволапу, но я не расслышал. За мной последовали Мавра и Алра. Толпа загудела, расходясь — кто в негодовании, кто в раздумье, кто довольный возможной помощью от штрафа.

— Хитрый лис… — пробормотала Мавра, ее голос был сухим. — Откупился! Но грязь на шкуре осталась.

Я кивнул, не оборачиваясь. Сердце колотилось от бессильной ярости и напряжения. Мы прошли несколько шагов, скрывшись за углом терема от глаз толпы. И тут Алра резко схватила меня за руку. Ее пальцы были ледяными. Она откинула капюшон. Ее золотистые глаза были расширены, полны тревоги. Она смотрела не на меня. Смотрела туда, где только что стоял Сиволап.

— Темная нить… — прошептала она, с трудом подбирая слова. — От него… как дым черный… Тяжелый… Злой. Нить… смерти. Не к нему. От него. — Она впилась взглядом в меня. — Он… связал. Кого-то… или что-то. Темной магией. Той бусиной. Она… шевелится. Живая. Злая. Берегись, княжич. Он не простил. Он начал игру. Темную игру!

Ледяной укол страха пронзил грудь. Эта непонятная нефритовая бусина. Она была не просто украшением. Она была инструментом. И Сиволап только что привел ее в действие. В порыве ярости и унижения.

Я обернулся, чтобы бросить последний взгляд на площадь, уже пустеющую. Сиволап еще стоял у помоста, разговаривая с кем-то из своих людей. И в этот момент он поднял голову. Его взгляд нашел меня через всю площадь. И в этих узких, холодных глазах не было ни смирения, ни гнева. Была лишь абсолютная, бездонная пустота. И в этой пустоте — обещание. Обещание мести, страшной и неотвратимой. Он не проиграл. Он просто сменил тактику. Игра в открытую закончилась. Начиналась игра в тени. В игре с нефритовой бусиной и темной нитью смерти.

Алра сжала мою руку сильнее. Дуняша, подбежавшая к нам, увидела этот взгляд Сиволапа и побледнела, инстинктивно шагнув ко мне ближе. Мавра замолчала, ее лицо стало жестким, как кремень. Сиволап медленно развернулся и пошел прочь, его темно-бордовый кафтан сливался с мраком надвигающегося вечера. Маски были сорваны, но истинные лица оказались страшнее любых масок. И теперь предстояло сражаться не с боярином, а с чем-то гораздо более темным и древним, что пробудилось на его поясе.