Утро началось хорошо, и это должно было меня насторожить.

Лиза проснулась в настроении, сама оделась, и сама съела кашу, не размазывая её по тарелке, как обычно. Мама приготовила мне кофе в термокружке, папа вызвался отвезти Лизу в школу, а за окном светило редкое солнце, почти летнее для ноября, от которого хотелось улыбаться без причины. Я ехала на работу и думала о том, что, может быть, всё налаживается. Может быть, самое страшное уже позади, и теперь начнётся нормальная жизнь: трудная, непривычная, но нормальная.

Нужно было понять тогда, что так не бывает. Что когда утро слишком хорошее, день обязательно это компенсирует.

Аллу Сергеевну я увидела ещё с лестницы. Она стояла в коридоре возле моего кабинета, прижимая к груди телефон обеими руками, и лицо у неё было такое, словно кто-то умер. Белое, застывшее, с расширенными глазами, в которых плескался самый настоящий ужас.

Я даже не успела снять пальто.

— Что случилось?

Она открыла рот, закрыла, снова открыла, как рыба, выброшенная на берег. Потом выдавила:

— «Интерьер Групп». Звонили. Разрывают контракт.

Рука, которой я расстёгивала пуговицу, замерла на полпути. «Интерьер Групп» — сеть мебельных салонов по всей области, наш самый крупный клиент, стабильные заказы каждый месяц вот уже четыре года. Треть нашего оборота. Треть зарплат, треть аренды, треть всего.

— Почему? — голос прозвучал спокойно, и я сама удивилась этому спокойствию, потому что внутри уже начинало подниматься что-то тёмное, горячее, похожее на тошноту.

Алла Сергеевна судорожно сглотнула.

— Им позвонил Андрей Викторович. Вчера вечером. Сказал, что компания под следствием. Что у нас проблемы с законом. Что новый директор… — она запнулась, отвела глаза, — что вы некомпетентны. Что фирма обанкротится в течение месяца.

Пуговица, наконец, поддалась, и я медленно сняла пальто, повесила на крючок у двери. Движения были механическими, как у робота: снять, повесить, расправить.

— С кем вы разговаривали? — спросила я, проходя мимо Аллы Сергеевны в кабинет. Она засеменила следом, всё ещё прижимая телефон к груди.

— С Дмитрием Павловичем, их закупщиком. Он сказал… — голос её дрогнул, — сказал, что ничего личного, но они не могут рисковать репутацией. Что Андрей Викторович его друг и он ему доверяет.

Друг. Конечно. Андрей всегда умел обзаводиться нужными друзьями из тех, что пригодятся потом, когда понадобится услуга или поддержка. Я вспомнила, как он рассказывал про Дмитрия Павловича: «Хороший мужик, на рыбалку вместе ездим». Рыбалка. Совместные выпивки. Мужская дружба, которая теперь оборачивалась против меня.

Я села за стол и положила руки на столешницу. Ладони были ледяными, хотя в кабинете работало отопление и от окна тянуло теплом.

— Это, полагаю, не всё? Кто ещё звонил?

Алла Сергеевна достала из кармана кофты смятый листок, исписанный её круглым почерком.

— «СтройМатериал». Требуют немедленной оплаты всей задолженности, говорят, если до конца недели не переведём — подадут в суд. — Она провела пальцем по строчкам. — «ЛесТорг» приостанавливают поставки до выяснения обстоятельств. И «Домашний уют» пока не разрывают, но сказали, что рассматривают варианты.

Четыре звонка за одно утро. Я представила, как Андрей сидел вчера вечером, может быть, с бокалом виски, и методично листал записную книжку, набирая номер за номером. Спокойный, деловитый, уверенный в себе. «Привет, старик, хотел предупредить тебя кое о чём…» И голос такой участливый, заботливый, как будто он правда печётся о благополучии собеседника.

Сволочь. Расчётливая, хладнокровная сволочь.

— Ольга Михайловна… — Алла Сергеевна стояла у двери, теребя край кофты. — Что нам делать?

Хороший вопрос. Я посмотрела на неё, на морщинки вокруг глаз, на седые пряди, выбивающиеся из пучка, на руки с набухшими венами, которые тридцать лет перебирали накладные и счета-фактуры. Она боялась. Боялась потерять работу, боялась остаться без денег, боялась неизвестности. И смотрела на меня так, словно я могла всё исправить.

— Принесите мне список всех контрагентов, — сказала я, и голос звучал почти нормально, почти спокойно. — Всех, с кем мы работали за последний год. И сделайте чаю, пожалуйста. Крепкого.

Она кивнула, вышла. Я осталась одна.

За окном по-прежнему светило солнце, но теперь его свет казался каким-то издевательским: слишком яркий, слишком весёлый для того, что происходило в этом кабинете. Я смотрела на пылинки, танцующие в солнечном луче, и пыталась собрать мысли в кучу, но они разбегались, как испуганные мыши.

Телефон зазвонил, когда Алла Сергеевна принесла обжигающий с лимоном чай, в большой кружке с надписью «Лучший бухгалтер». Кружка осталась от прежних времён, когда здесь сидел Андрей, и эта надпись показалась мне сейчас особенно горькой шуткой.

На экране высветилось: «Марина».

— Ольга, — голос адвоката был напряжённым, без обычной профессиональной мягкости, которую я уже привыкла слышать. — У нас проблема.

Я молча ждала. Проблемы шли сегодня косяком, как рыба на нерест, и я уже почти перестала удивляться.

— Андрей подал иск. Об оспаривании решения собрания участников.

Чашка дрогнула в моих пальцах, чай плеснул на стол. Я машинально схватила салфетку, промокнула лужицу, глядя на расползающееся коричневое пятно.

— На каком основании?

— Утверждает, что не получал уведомления о собрании. Что его лишили права голоса незаконно.

— Но мы же отправляли по адресу регистрации. Он прописан у матери.

— Именно это он и оспаривает. — Марина помолчала, и в этой паузе было что-то тяжёлое. — Говорит, что фактически там не проживает уже несколько лет, что мать пожилая и больная, что мы должны были знать его реальный адрес.

— Это же бред, — сказала я, хотя уже понимала, что бред или не бред — неважно. Важно то, что иск подан, и кто-то должен будет его рассматривать.

— Бред, — согласилась Марина. — Суд, скорее всего, откажет. Но это займёт время. Месяц, полтора — пока назначат заседание, пока рассмотрят.

Месяц. Полтора месяца. «Интерьер Групп», поставщики, клиенты — всё это нужно было решать сейчас, сегодня, а не через полтора месяца.

— Есть ещё кое-что, — голос Марины стал ещё более напряжённым, и я поняла, что сейчас услышу самое плохое. — Андрей отправил копию иска в банк. Они превентивно заморозили счёт.

Мир качнулся. Я вцепилась в край стола, чувствуя, как уходит опора из-под ног, как всё вокруг становится зыбким, ненастоящим.

— Заморозили… весь счёт?

— Весь. До решения суда или до отзыва иска. Стандартная практика, они перестраховываются.

Я закрыла глаза. В темноте под веками плавали цветные пятна, и почему-то вспомнилось, как в детстве я упала с качелей и несколько секунд лежала на земле, не в силах вдохнуть, с пустотой в груди и ужасом в голове. Сейчас было похоже, та же пустота, тот же ужас.

Счёт заморожен. На счету: оборотные средства, деньги на зарплаты, на аренду, на материалы. Зарплаты через неделю. Десять человек, которые ждут денег. У Аллы Сергеевны муж-инвалид. У Серёжи из цеха ипотека. У Наташи-дизайнера двое детей.

— Ольга? — голос Марины донёсся откуда-то издалека. — Вы меня слышите?

— Слышу, — прошептала я. — Что делать?

— Приезжайте ко мне. Сегодня, как сможете. Нам нужно выработать стратегию.

Я положила трубку и долго сидела неподвижно, глядя на солнечный луч, который полз по столу, высвечивая царапины на полировке. Где-то за стеной стучала клавиатура, кто-то из сотрудников работал, не зная ещё, что работать, возможно, скоро будет не на что.

Андрей всё рассчитал. Ударил со всех сторон одновременно, как учили в этих его бизнес-книгах, которые он так любил читать. «Искусство войны», «Стратегия голубого океана», «Жёсткие переговоры». Я вспомнила, как он сидел вечерами с маркером, подчёркивая важные места, и делился со мной мудростью: «Если хочешь победить — бей первым и бей сильно».

Теперь он бил меня.

Я встала, подошла к окну. Внизу на парковке, какой-то мужчина грузил коробки в багажник, рядом с ним крутилась рыжая, лохматая собака. Обычная жизнь обычных людей. А здесь, на третьем этаже, в кабинете с надписью «Генеральный директор» на двери, женщина смотрела в окно и пыталась понять, как ей спасти то, что ещё можно спасти.

Он хочет, чтобы я сдалась. Чтобы опустила руки, расплакалась, прибежала к нему с повинной. «Андрюша, прости, я погорячилась, давай всё вернём как было». Ведь так проще, правда? Проще сдаться, чем драться.

Только вот я уже не та Ольга, которая сдавалась.

Я вернулась к столу, взяла телефон и набрала номер «Интерьер Групп». Гудки показались бесконечными, но потом щёлкнуло, и женский голос произнёс:

— «Интерьер Групп», слушаю вас.

— Добрый день. Соедините меня с Дмитрием Павловичем, пожалуйста. Это Ольга Михайловна Солопова, «Комфорт Плюс».

Пауза. Наверное, секретарша сверялась с какими-то списками, решала, соединять или нет.

— Минуту.

Щелчок, музыка ожидания, что-то классическое, Вивальди, кажется. Потом мужской голос, настороженный:

— Солопова? Слушаю.

— Дмитрий Павлович, я слышала, что вы планируете разорвать контракт. Нет, — я перебила его, не дав возразить, — я звоню не уговаривать. Я звоню пригласить вас на встречу. Сегодня.

— Сегодня? — в его голосе было удивление.

— Да. Приезжайте к нам, посмотрите на производство, на документы, на людей. А потом решайте. Мне нечего скрывать.

Тишина в трубке. Он думал, и я почти физически чувствовала это — как шевелятся мысли в его голове, как он взвешивает «за» и «против».

— Через час, — сказал он наконец. — Устроит?

— Буду ждать.

Следующий звонок в банк. Меня перебрасывали с линии на линию, держали на ожидании под всё того же Вивальди, переключали на каких-то специалистов, которые ничего не решали. Наконец, я добралась до кого-то, кто мог хотя бы выслушать.

— Игорь Семёнович? Это Солопова, «Комфорт Плюс». Мне нужна встреча. Сегодня.

— Сегодня сложно… — начал он.

— У меня много сотрудников, которым через неделю нужно платить зарплату. Это не мои деньги на вашем счету, это их деньги. Я могу приехать в любое время.

Пауза. Шелест бумаг на том конце.

— В четыре. Сможете?

— Смогу.

Дмитрий Павлович приехал ровно через час, как и обещал. Невысокий, крепко сбитый мужчина с рукопожатием, от которого заныли пальцы, и цепким взглядом человека, привыкшего оценивать людей с первой секунды. Я встретила его на входе, пожала руку, стараясь не морщиться от боли.

— Пойдёмте, покажу вам производство.

Мы прошли через цех, где пахло деревом и лаком, где жужжали станки и переговаривались рабочие. Я показывала ему всё: заготовки, станки, склад готовой продукции и видела, как он смотрит, оценивает, делает какие-то выводы. Он почти не задавал вопросов, только кивал иногда, и от этого молчания мне становилось всё более не по себе.

В кабинете я положила перед ним папку с документами.

— Вот аудиторское заключение, — я открыла на нужной странице. — Вот выписка из налоговой о смене директора. Вот протокол собрания участников. Никакого следствия нет. Счёт заморожен не по уголовному делу, а из-за корпоративного спора. Развод.

Он листал документы молча, и я смотрела на его широкие, с коротко остриженными ногтями руки, с обручальным кольцом на безымянном пальце. Женатый. Может, поймёт.

— Андрей говорил другое, — сказал он, не поднимая глаз.

— Андрей говорил то, что ему выгодно.

Теперь он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Мы с ним дружим десять лет.

— А я с ним прожила одиннадцать, — ответила я, выдержав этот взгляд. — И родила ему дочь. И думала, что знаю его. Оказалось, что не знала.

Что-то промелькнуло в его глазах, что-то похожее на понимание или, может быть, на узнавание. Может, у него тоже были истории, о которых он предпочитал не рассказывать.

— Месяц, — сказал он, закрывая папку. — Даю вам месяц. Если разберётесь со своими проблемами, продолжим работать. Нет, значит, нет. Ничего личного.

— Спасибо.

— Не за что. — Он встал, одёрнул пиджак. — Я не ради вас. Ваши мебельщики хорошо работают, жалко будет, если пропадут.

Когда он ушёл, я позволила себе выдохнуть впервые за это утро. Один пожар потушен. Временно, на месяц, но потушен.

К Марине я заехала по дороге в банк. Она ждала меня с кофе и папкой документов, разложенных на столе.

— Рассказывайте, — сказала она, едва я села.

Я рассказала про звонки, про «Интерьер Групп», про Дмитрия Павловича. Марина слушала молча, делая пометки в блокноте.

— Месяц — это хорошо, — сказала она, когда я закончила. — За месяц мы успеем разобраться с иском. У него нет шансов, Ольга. Уведомление отправлено по адресу регистрации, есть квитанция, есть опись вложения. То, что он не живёт у матери — его проблемы, не ваши.

— А банк?

Марина откинулась на спинку кресла, побарабанила пальцами по столу.

— С банком сложнее. Они перестраховываются и формально имеют право. Но есть нюанс: заморозка по их инициативе, не по судебному решению. Если из-за этого пострадают работники — это репутационный риск для банка. Давите на это.

— Уже собиралась.

Она коротко и одобрительно улыбнулась.

— Вы быстро учитесь.

Я посмотрела на часы, без двадцати четыре.

— Мне пора. Банк ждёт.

— Идите. И Ольга, — она поймала мой взгляд, — вы отлично справляетесь.

Я кивнула, не доверяя голосу, и вышла…

В банке меня встретил заместитель управляющего — молодой человек в дорогом костюме с таким выражением лица, словно моё присутствие лично оскорбляло его чувство прекрасного. Он говорил правильные слова про «стандартные процедуры» и «необходимость перестраховки», а сам смотрел мимо меня, на часы над дверью.

— Поймите, Ольга Михайловна, — он развёл руками уже, наверное, в пятый раз, — пока идёт судебное разбирательство, мы не можем рисковать.

— Судебного решения о заморозке счёта нет, — сказала я. — Вы заморозили по собственной инициативе.

— Это стандартная…

— На этом счету зарплаты. Через неделю они должны получить деньги. Если не получат, пойдут в трудовую инспекцию. Оттуда к вам. С вопросом, почему банк без судебного решения лишил работников заработка.

Он побледнел. Потом покраснел. Потом встал и вышел, буркнув что-то про «посоветоваться с руководством».

Я осталась сидеть в переговорной, глядя на свои руки. Они лежали на столе, совершенно спокойные, и ногти были аккуратно подпилены, и кольца я сняла ещё неделю назад. Руки женщины, которая ещё месяц назад боялась позвонить в ЖЭК насчёт протекающей трубы. А теперь торгуется с банком за чужие зарплаты.

Заместитель вернулся с кем-то постарше, солиднее, с тяжёлым взглядом человека, который действительно принимает решения.

— Госпожа Солопова? Мы нашли компромисс. Размораживаем сумму, необходимую для выплаты заработной платы. Остальное после решения суда.

— Меня устраивает.

Домой я вернулась затемно, измотанная до последней клеточки, но почему-то живая. Даже почти весёлая, если это слово вообще применимо к тому, что я чувствовала.

Мама сидела на кухне с вязанием. Подняла глаза, посмотрела на меня и ничего не спросила, только кивнула на чайник.

— Подогреть?

— Да. Пожалуйста.

Я села рядом, положила голову на руки.

— Тяжёлый день? — спросила мама, ставя передо мной чашку.

— Очень.

— Справилась?

Я подумала. Странный вопрос и странный ответ.

— Не знаю. Наверное, да. На сегодня да.

Мама села напротив и посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты изменилась, — сказала она тихо. — За этот месяц. Я смотрю на тебя и не узнаю.

— Это плохо?

— Нет, — она улыбнулась. — Это хорошо. Очень хорошо.