Я заставила себя раздвинуть губы в искусственной, натянутой улыбке. Мышцы лица словно онемели, отказываясь повиноваться, а сама улыбка казалась чужеродной маской, прилепленной к моему лицу. Получилось не очень убедительно, скорее как оскал загнанного зверя, но все же лучше, чем стоять с каменным или изумленно-ужасным лицом. Да и видимые приличия, которые в этом мире значили больше правды, нужно было соблюдать до последнего. Внутренне я содрогалась от масштаба катастрофы, но внешне должна была оставаться радушной хозяйкой. И потому, да здравствует великое искусство притворства!

— Здравствуй, кузина. Рада видеть тебя и твоих… прекрасных детей, — солгала я, не моргнув глазом. Слова «прекрасных детей» дались мне с трудом, пока я наблюдала, как один из младших мальчиков пытался засунуть в рот свою грязную туфлю. Десять лет работы менеджером научили сохранять покер фэйс в самых немыслимых ситуациях, и сейчас этот навык был дороже любого золота. — Мы, к сожалению, только что позавтракали. И я не могу пригласить вас всех за общий стол. При одной мысли о том, чтобы усадить эту ораву за свой изящный стол с фарфором, у меня заныл висок. Но я немедленно распоряжусь, чтобы служба подала вам все необходимое в ваши комнаты. Вам нужно отдохнуть с дороги.

По моему едва заметному кивку из-за спины дворецкого появилась одна из младших служанок, невысокая плотная деревенская девушка лет пятнадцати по имени Марта. Ее круглое, обычно беззаботное лицо, было бледным от ужаса, а глаза, словно у загнанного оленя, метались от детей к дворецкому и обратно. Она мгновенно оказалась рядом, испуганно косясь на весь этот шумящий, многоголовый выводок, и, получив от дворецкого тихий, но твердый приказ, повела не особо почетных гостей наверх. Туда, где другие слуги уже в панике готовили самые дальние и скромные комнаты, растаскивая друг у друга из-под носа простыни и одеяла, словно в осажденной крепости. И я отчаянно надеялась, что у повара в кладовых хватит припасов, чтобы наскрести на обед не на четверых, а на гораздо больше персон, включая вечно голодных детей, чьи аппетиты, судя по всему, не уступали размерам их семьи.

Жарина, сияющая и довольная тем, что ее не выгнали с порога сразу, бросила на меня благодарный взгляд, в котором читалось неподдельное, почти детское облегчение, и, поймав за руку самого непоседливого из младших сыновей, который уже тянулся к дорогой вазе на консоли, начала медленное восхождение по лестнице, аккуратно переваливаясь с боку на бок и опираясь на перила, каждый ее шаг давался с видимым усилием. Эрика с Дарием воспользовались суматохой и бесшумно исчезли — она, подобрав юбки и бросив на меня взгляд, полный немого укора, в свою комнату, он, вероятно, в библиотеку или сад, подальше от детского гама, его темный плащ мелькнул в дверном проеме и растворился в тени коридора.

В опустевшем холле остались только я, Ричард и дворецкий, который, тяжело вздыхая, уже приходил в себя и шепотом отдавал распоряжения о размещении и питании гостей, его голос был ровным, но в уголках губ залегли глубокие складки усталости. Воздух, густой от запаха пыли и детской потливости, висел между нами тяжелым покрывалом. Я не решалась посмотреть на Ричарда, чувствуя на себе вес его молчаливого взгляда, ожидая едкой ремарки, холодного вопроса или просто уничтожающего презрения. Тишина после недавнего хаоса была оглушительной.

— Позвольте провести вас, найра Светлана, — произнес Ричард с легким, но понятным намеком в голосе и галантно подал руку. В его глазах читалось сочувствие, смешанное с изумлением, будто он только что стал свидетелем природного катаклизма, облеченного в человеческую форму.

Я приняла его руку, чувствуя, как под бархатом его рукава напряжена твердая мускулатура, и тепло его ладони стало неожиданной опорой в этом хаосе. Мы неспешно зашагали по широкой лестнице следом за удаляющимся гомоном, и каждый наш шаг отдавался гулким эхом в наполненной суетой прихожей.

— Они надолго здесь? — задумчиво, глядя перед собой, уточнил Ричард, и в его обычно уверенном голосе я уловила легкую, едва слышную трещинку.

— Понятия не имею, — честно ответила я, прислушиваясь к топоту и возне на втором этаже, где, судя по звукам, разворачивалось настоящее сражение за расселение. — Жарина у меня раньше с таким… эскортом… не гостила. Но, зная ее манеры, думаю, минимум на сутки. Чтобы как следует отдохнуть, отмыть детей и запастись провизией в дорогу, не постеснявшись прихватить с собой половину моих кладовых.

— Минимум? — в голосе Ричарда и правда послышались отдаленные, но вполне различимые нотки паники, которые он тщетно пытался скрыть под маской светского равнодушия. — Вы меня пугаете.

Я только хмыкнула про себя, сжимая его руку чуть сильнее.

«Привыкай, милый. У меня много родни. И вся она, как на подбор, — бесцеремонные люди, видящие в моей усадьбе бесплатный постоялый двор с полным пансионом и возможностью прихватить с собой пару-тройку серебряных ложек "на память"».

Впрочем, усадьба и правда была немаленькой. Эту ораву можно было перетерпеть сутки. А если Ричарду станет невмоготу, он всегда мог воспользоваться своим коронным номером — щелкнуть пальцами и открыть портал прямиком в свой столичный дом, в тишину и упорядоченность его покоев. Мне такой роскоши было не видать, и мне оставалось лишь тушить эти семейные пожары своими силами.

Мы вышли на площадку второго этажа, где царил хаос: слуги бегали с простынями и кувшинами, сталкиваясь на ходу, а из-за одной из дверей доносился возмущенный, требовательный плач Ярочки, смешанный с суетливыми уговорами одной из сестер.

— А если… — Ричард внезапно остановился и повернулся ко мне, его взгляд стал сосредоточенным и острым, каким бывает, когда его ум решает сложную тактическую задачу, — я поговорю с вашей кузиной и предложу ее старшим дочерям места в столице, в качестве фрейлин при дворе? Это решило бы проблему с их замужеством и немного разгрузило бы саму Жарину. По крайней мере, двух ртов у нее станет меньше.

Идея была настолько блестящей и неожиданной, что я на мгновение застыла, ощущая, как в груди что-то замирает от смеси надежды и изумления. Затем я вспомнила угрюмое, бледное лицо Остина, старшего сына, который явно задыхался в этой бедности и безысходности, и чей взгляд был полон немой ярости на несправедливость мира. Движимая внезапной жалостью к парню, которому в этой глуши было попросту нечем заняться и некуда расти, я добавила, глядя Ричарду прямо в глаза:

— Тогда уж, ваша светлость, будьте добры, пристройте и старшего сына. Мальчику семнадцать, ему нужна служба, перспектива. Армия, флот, чиновничья должность в столице… что-нибудь, что даст ему шанс выбиться в люди и перестать смотреть на мир как на заклятого врага.

Ричард на секунду задумался, его пальцы слегка постучали по моей руке, будто отбивая такт размышлений, затем он кивнул, и в его глазах вспыхнула решимость.

— Хорошо. Сделаем и это. Сын барона де Валенса… думаю, место для него в одном из полков или в канцелярии найти можно. По крайней мере, он получит шанс.

Он довел меня до дверей моей спальни, легонько, почти невесомо поцеловал руку в прощальном жесте, полном внезапной твердой решимости, и твердым, уверенным шагом направился в сторону, откуда доносился усталый, но настойчивый голос Жарины, пытавшейся успокоить младших. Я зашла в комнату, прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь и прислонилась к ней спиной, слушая, как его уверенные, быстрые шаги затихают в коридоре, заглушаемые нарастающим детским гамом. Впервые за этот безумный день на моих губах появилась не натянутая, не вымученная, а самая что ни на есть настоящая, широкая и безудержная улыбка, от которой щеки заныли от непривычного напряжения. Возможно, этот визит, этот кошмар с барахолкой и детским криком, обернется не только головной болью, но и чем-то по-настоящему хорошим. Для всех.