— Довольно необычная и, признаться, досадная ситуация, — нахмурился Ричард, потирая переносицу длинными, уверенными пальцами, словно размышляя над внезапно возникшей логистической проблемой, а не над судьбой человека. — Соглашение о браке было заключено между нашими отцами, покойным маркизом Д’Эруа и моим родителем, еще до нашего с вами рождения. Древняя родовая магия скрепила его нерушимой печатью. Ваши родители, насколько мне известно, пропали при загадочных обстоятельствах много лет назад, что, разумеется, отсрочило исполнение договора. Но сама его суть от этого не изменилась. Как только семейная магия, встроенная в контракт, подала сигнал, что вы, наконец, найдены и пребываете в этом мире, я немедленно уладил все неотложные дела в столице и прибыл сюда, чтобы обсудить детали свадьбы лично, дабы соблюсти все формальности.

Он щелкнул пальцами с непринужденной, почти театральной легкостью, словно вызывая официанта в дорогом ресторане. Воздух перед ним затрепетал, заискрился мельчайшими золотистыми пылинками, и в нем проявился, материализуясь из ничего, свернутый свиток из плотной, желтоватой, состаренной бумаги с видимыми вкраплениями настоящих золотых нитей — гербовая бумага высочайшего качества, используемая лишь для самых важных государственных и династических актов. Свиток мягко поплыл по воздуху ко мне через стол, развернувшись и остановившись так, чтобы я могла удобно прочесть выведенный чернилами с золотой пудрой текст.

Я заставила себя сделать медленный, глубокий вдох и принялась изучать документ, чувствуя, как его магическая аура щекочет кожу. Текст был набран витиеватым, каллиграфическим, но четким и разборчивым шрифтом. Действительно, предыдущий маркиз Д’Эруа, которого в этом мире считали моим отцом, давал свое нерушимое согласие на брак своей будущей дочери — то есть меня — с сыном герцога Мартанарского, как только оба отпрыска достигнут совершеннолетия, определяемого как «двадцать один год от роду для наследника и восемнадцать лет для наследницы». Далее шли многочисленные, дотошные детали, в основном касающиеся приданого: обговаривались конкретные участки леса с ценными породами деревьев, доходы с нескольких мельниц на реке Тревель и эксклюзивное право на добычу железной руды в северной части поместья. Внизу, в специально отведенных кругах, красовались две сложнейшие магические печати — одна, в которой угадывался фамильный герб Д’Эруа с розами и соколом, и другая, с той самой башней, о которую бились две волны. Они не просто лежали на пергаменте — они пульсировали ровным, мягким сапфировым и изумрудным светом, подтверждая свою подлинность и нерасторжимость.

— Любопытно, — задумчиво, с нарочитой отстраненностью произнесла я, откидываясь на резную спинку стула и бесстрашно встречая холодный, оценивающий взгляд Ричарда. — Документ, несомненно, выглядит абсолютно легитимным и… исполненным с величайшей тщательностью. Признаться, найр Ричард, я до сего момента не удосужилась провести полную ревизию фамильного архива на предмет подобных… доселе скрытых обязательств. В суете обустройства и вникания в текущие дела управления это выпало из поля моего внимания. Прошу простить мою непредусмотрительность.

Я намеренно сделала несколько секунд паузы, вращая в пальцах воображаемую ручку несуществующего бокала, позволяя звенящей тишине и тяжести момента сделать свою работу, прежде чем задать вполне резонный, почти деловой вопрос. Мой тон оставался ровным, холодным и отстраненным, словно мы обсуждали не мое замужество, а условия поставки зерна или аренды.

— Что ж, ситуация, несомненно, требует самого тщательного и взвешенного обсуждения, — начала я, тщательно подбирая слова. — Я не против самого института брака как такового, и, признаться, вы производите впечатление человека здравомыслящего и расчетливого, найр Ричард. Однако факт остается неоспоримым фактом: я вас не знаю. Мы — абсолютно чужие друг для друга люди. А вступать в брак с незнакомцем, пусть и по магически скрепленному контракту… это определенный, и немалый, риск. Вдруг вы окажетесь, гм, склонным к странным привычкам или скрытым порокам? — я слегка склонила голову набок, давая понять, что вопрос задан полушутя, но отнюдь не без доли серьезности и обоснованной осторожности.

Ричард поставил темные, широкие брови домиком, и на его обычно непроницаемом, каменном лице мелькнула тень искреннего, хоть и мгновенно сдержанного, изумления, будто он услышал нечто совершенно неожиданное от провинциальной аристократки.

— Довольно… откровенно и прямо, найра Светлана, — произнес он, и в углу его рта дрогнула почти незаметная мышца. — Прямота, граничащая с дерзостью, — качество, которое я, как ни странно, ценю больше слащавой лести.

Он коротко, сухо хмыкнул, откинувшись на высокую спинку стула, и сложил перед собой на столе длинные, сильные пальцы, сцепив их в замок.

— Что ж, я понимаю и в какой-то мере разделяю вашу осторожность. Ибо сам не склонен бросаться в омут с головой. А потому предлагаю пока отложить юридические тонкости и просто пообщаться, как подобает цивилизованным людям. Если вы не против, мы с братом останемся у вас на несколько дней в качестве гостей. За это время у нас будет возможность познакомиться поближе, обсудить все детали без лишней спешки и давления. Ну и, — он сделал легкий, но весомый акцент на следующем предложении, — я смогу помочь вам с более тщательным изучением вашего фамильного архива. Возможно, мы найдем там не только этот злополучный договор, но и другие, не менее интересные документы, способные пролить свет на историю нашего… взаимного обязательства.

Я медленно кивнула, обдумывая его предложение, чувствуя, как в голове складывается головоломка. В его словах, какими бы наглыми они ни были, сквозила железная, неоспоримая логика. Несколько дней под одной крышей с этими нежданными и потенциально опасными гостями — не идеальный и далеко не желательный сценарий, но на данный момент — единственный приемлемый. В конце концов, усадьба была моей крепостью. Древняя, могущественная родовая магия, вплетенная в самые камни фундамента и стен этого места, надежно защищала законную хозяйку от любой физической или магической угрозы в ее стенах. Что бы ни замышлял этот герцог, пока я здесь, я была в относительной безопасности.

— Это… разумное и взвешенное предложение, — наконец согласилась я, чувствуя, как напряженность в плечах немного спадает. — Я распоряжусь, чтобы ваши покои были подготовлены для длительного и комфортного пребывания. Надеюсь, время, проведенное здесь, в «Алых розах», будет для вас полезным и… максимально информативным. А теперь, — я плавно поднялась из-за стола, ощущая, как тяжелые складки платья устремляются вслед за движением, — позвольте мне удалиться, чтобы незамедлительно отдать необходимые распоряжения моей экономке. Уверена, вы понимаете, что столь неожиданное продление визита требует некоторых корректировок в хозяйстве.

Мы расстались с церемонными поклонами, оба — довольные если не друг другом и сложившейся абсурдной ситуацией, то по крайней мере собственным хладнокровием и безупречным соблюдением правил этой странной, вынужденной игры.

Я медленно, почти бесшумно, направилась в комнату Эрики, расположенную в самом отдаленном и тихом крыле усадьбы, куда редко доносились даже звуки с кухни. Подойдя к ее невысокой, скромной двери из светлого дерева, я постучала легонько, едва касаясь костяшками пальцев, стараясь не напугать и без того робкую девушку. Услышав тихое, чуть дрожащее «Войдите», я нажала на железную скобу и перешагнула низкий порог.

Спальня Эрики была такой же скромной и непритязательной, как и она сама. Но это была не просто скромность — это был сознательный, почти инстинктивный аскетизм, привычка, сохранившаяся еще из жизни в большой, вечно нуждающейся семье, где каждая вещь имела свою цену и назначение, а личное пространство и уют считались непозволительной роскошью. Комната была небольшой, с одним узким стрельчатым окном, застеленным простой, но чистой льняной занавеской, пропускающей мягкий рассеянный свет. Мебель — самая необходимая, добротная, но без излишеств: простая деревянная кровать с тонким тюфяком и аккуратно заправленным скромным шерстяным одеялом, маленький комод из ореха с потершимся, мутноватым зеркалом, умывальный столик с глиняным кувшином и медным тазом, и один-единственный плетеный стул у окна. На комоде лежала аккуратно сложенная вчетверо шерстяная шаль, а на столике — деревянный гребень и несколько скромных лент для волос. Никаких безделушек, вышивок, картин или декоративных украшений. Лишь на подоконнике, как самый дорогой экспонат, стоял небольшой глиняный горшочек с неприхотливым полевым цветком, сорванным, вероятно, во время одной из ее редких, украдкой совершаемых прогулок в саду.

— У нас гости, Эрика, и, похоже, надолго. Неделя, думаю, как минимум, — сообщила я прямо, без предисловий, когда мы обменялись тихими, почти шепотом приветствиями. — Тебе решать, будешь ли ты с ними общаться или предпочтешь оставаться здесь, в своей комнате. Но, полагаю, они скоро так или иначе узнают о твоем присутствии от слуг и, возможно, из вежливости или любопытства захотят познакомиться.

Эрика мгновенно покраснела, опустив глаза и уставившись на свои тонкие, переплетенные пальцы. Она всегда очень мило и трогательно смущалась, алая краска заливала ее бледные щеки, шею и даже кончики ушей. Она нервно перебрала жестковатую ткань края своего простого серого платья.

— Я… я понимаю. Это неизбежно, — она тяжело, сдавленно вздохнула, словно готовясь к тяжелой, нежеланной битве. — Я… я выйду к ужину. Нельзя же совсем прятаться, как мышь в норке. Это будет… невежливо.

— Отлично, — мягко кивнула я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще и спокойно. — Значит, сегодня поедим вчетвером. Не волнуйся, я буду рядом все время.

Попрощалась так же тихо, как и говорила, и вышла, прикрыв за собой дверь, оставив ее наедине с ее тревогами. Теперь мне нужно было многое обдумать наедине с собой, без свидетелей.

Несколько минут неспешной ходьбы по пустынным коридорам — и вот уже я возле своей спальни, этого личного убежища.

Дубовая дверь в мою спальню закрылась с тихим, но окончательным, утробным щелчком, наглухо отсекая внешний мир с его проблемами и незваными герцогами. Здесь, в этих стенах, обтянутых дорогим шелком цвета увядшей розы, в воздухе витал знакомый, успокаивающий запах моего туалетного мыла с лавандой и воска для мебели. Я прислонилась спиной к прохладной, гладкой древесине двери, закрыла глаза и позволила себе на мгновение расслабиться, ощутив, как дрожь, которую я сдерживала все это время, наконец проступает на поверхность. Маска уверенной в себе хозяйки, сохраняющей ледяное самообладание, сползла, обнажив растерянную, уставшую и напуганную женщину, оказавшуюся в нелепой и головокружительной ситуации.

Сначала я действовала на автомате, движимая мышечной памятью: пальцы сами нашли пряжку тонкого кожаного пояса, сбросили его на туалетный столик, затем расстегнули и сняли чуть тесноватое в плечах домашнее платье из бархата, аккуратно, с привычной бережностью повесив его на резную спинку кресла у туалетного столика. Я налила в матовый хрустальный стакан воды из фаянсового графина, сделала два долгих глотка, ощущая, как прохлада растекается по пищеводу, но не может погасить внутренний жар смятения и нарастающей паники.

Потом я просто опустилась на край своей огромной, мягкой кровати с балдахином, уставившись в замысловатый, переплетающийся узор ковра у своих босых ног. Мысли метались, сталкивались и рассыпались, как перепуганный рой птиц, не находя выхода.

Жених.

Слово звучало в голове гулко, чужеродно и абсолютно нереально, как оклик из другого измерения. Ричард горт Мартанарский. Герцог. Красивый, властный, с лицом, высеченным из гранита, пахнущий дорогим табаком и холодной сталью. Он говорил о браке, о моей судьбе, с той же простотой и деловой отстраненностью, с какой обсуждал бы закупку очередной партии зерна или продажу леса. Дело решенное, договор подписан, магия скреплена. Точка. И все. Ни тени сомнения, ни возможности для возражений. Это было так же неизбежно, как смена времен года в этом странном мире.

А я… я сидела на краю кровати, съежившись, и пыталась примерить это чужое, нелепое слово — «невеста» — на себя, на Светлану Жарскую, рядового менеджера среднего звена, чей самый серьезный и долгий роман закончился три года назад тихим, ничем не примечательным расставанием, потому что он отчаянно хотел детей, а я в тот момент — очередного повышения и одобрения кредита на новую машину. И вот теперь, одним махом — герцог. Пышная свадьба. Брачный контракт, заключенный какими-то призраками до моего рождения, в другом мире.

Я зажмурилась, пытаясь с силой, сквозь нарастающую панику, вызвать в памяти самые обыденные, самые дорогие черты лиц своих настоящих, земных родителей. Мама. У нее были добрые, вечно уставшие глаза учительницы и лучистые морщинки в их уголках, которые становились особенно глубокими и красивыми, когда она смеялась над папиными шутками. Она всегда пахла крепким чаем с лимоном, мелом от школьной доски и яблочным пирогом по воскресеньям. Папа… папа, простой инженер, всегда хотел для своей Светочки только самого лучшего, искренне, до слез радовался моим скромным карьерным успехам, и все его выходные проходили в возне со старой, вечно ломающейся «Ладой» в тесном гараже. Они были простыми, настоящими, земными людьми. Их мир был миром ежемесячных квитанций за квартиру, дачных забот с картошкой и огурцами, и скучных родительских собраний. Они мечтали о хорошем, надежном муже для меня, о внуках, которых можно будет баловать, о тихой, спокойной старости в той самой двушке. Они точно, абсолютно точно не заключали магических брачных контрактов с потомственными герцогами из параллельных вселенных, даже в самых фантастических снах.

Горькая, ироничная, до слез нелепая улыбка медленно тронула мои губы. Что бы они подумали, увидев все это? Мама, наверное, тихо ахнула бы и упала бы в обморок, успев прошептать: «Светочка, что это такое?». Папа… папа бы сурово нахмурился, взял бы Ричарда под руку, отвел в сторону и стал бы обстоятельно расспрашивать этого статного аристократа о его истинных намерениях, о работе, о характере, о том, как он собирается содержать семью и делать его дочь по-настоящему счастливой.

А я? Я не чувствовала себя ни счастливой героиней романтического романа, ни испуганной жертвой обстоятельств. Я чувствовала себя участницей абсурдного, сюрреалистичного квеста, правила которого мне не сообщили, а финальная награда казалась скорее наказанием. Страха, парализующего ужаса не было. Была глубокая, всепоглощающая, опустошающая растерянность. Как себя теперь вести? Что делать? Игнорировать договор, сделать вид, что ничего не было? Но магия в этом мире, как я уже успела понять, — не пустой звук, а такая же реальная и грозная сила, как законы физики. Согласиться? Покорно выдать замуж саму себя, свою личность, свои мечты и страхи, за абсолютно незнакомого, холодного человека только потому, что так когда-то решили два давно умерших аристократа, чьей крови никогда не было в моих жилах?

С громким вздохом я повалилась на спину, уставившись в темноту под бархатным балдахином над кроватью, в этот маленький, безопасный небосвод. Мысли продолжали свой хаотичный, изматывающий танец, не находя выхода. Ричард… он не казался злым или жестоким. Холодным — да, до дрожи. Расчетливым, прагматичным — безусловно. Но в его предложении погостить, познакомиться поближе, была определенная, пусть и сухая, логика и даже… неожиданный шаг навстречу, уважение к моей растерянности. В конце концов, он, обладая всей полнотой власти и правоты по меркам этого мира, мог бы просто потребовать немедленного исполнения договора, не удостаивая меня объяснениями.

С другой стороны, и это осознание стало моим якорем, я была здесь не бесправной пешкой. Я была хозяйкой. Эта усадьба с ее толстыми стенами, эти земли, эти люди, которые на меня смотрели с надеждой, — все это было моей ответственностью. И моей главной защитой. Я не была той бесправной девушкой из бедной семьи, которую можно было бы без лишних слов увезти против воли. У меня было время. Несколько дней, чтобы присмотреться, понять, что он за человек, каковы его истинные мотивы. И, что самое главное, — чтобы решить, хочу ли я вообще, добровольно, связывать свою новую, едва начавшуюся жизнь в этом мире с этим загадочным, властным и чужим человеком.