В кабинете Терняева висела тишина — плотная, как бумага секретных досье. Тусклый свет настольной лампы с зелёным абажуром выхватывал из полумрака разложенные фотографии: молодые женские лица, одно за другим оборванные внезапной смертью. Их взгляды — живые, яркие — теперь смотрели в пустоту через глянцевую поверхность отпечатков, а руки Терняева методично соединяли их судьбы красной нитью, прослеживая путь от жизни к смерти, от случайности к закономерности.

Майор отступил на шаг, разминая затёкшую спину. Часы на стене показывали начало двенадцатого — поздний час, когда даже в здании на площади Дзержинского затихала дневная суета и коридоры погружались в сонную дрёму. Только из-за закрытых дверей некоторых кабинетов пробивались полоски света — работа госбезопасности не подчинялась общепринятому распорядку.

Терняев потёр воспалённые глаза и вернулся к настенной карте, где формировался узор из фотографий, дат и локаций. Красная нить, протянутая между снимками, обнажала скрытую систему, кровеносную сеть преступления.

Майор задержал взгляд на фотографии Милы Файман. Черно-белый снимок не передавал синюшного оттенка кожи, который он видел в морге. На белой шее девушки — тонкая бордовая полоса, вдавленная до мяса. Цепочка. Убийца затянул её сзади одним резким движением, не дав жертве даже вскрикнуть. В заключении эксперта значилось: «Смерть наступила между 22:05 и 23:10». В коммуналке на Большой Бронной никто ничего не слышал.

Рядом — фото Алины Морозовой. Её нашли рабочие у станции Валентиновка на рассвете — тело в канаве, голова разбита. В больнице вскрытие выявило следы инъекции, не назначенной лечащим врачом.

Дальше — ещё пять фотографий. Пять жизней, оборванных за последние две недели. Утопленница в Москве-реке — самоубийство. Падение из окна — несчастный случай. Отравление газом — бытовая неосторожность. Автокатастрофа — пьяный водитель скрылся с места происшествия. Передозировка снотворным — депрессия, вызванная творческим кризисом.

Каждая смерть выглядела случайной, если смотреть на неё отдельно. Но вместе они складывались в картину тщательно спланированной ликвидации. Кто-то методично уничтожал девушек из группы «Гетера», не оставляя следов. Кто-то с достаточной властью, чтобы заставить замолчать свидетелей и закрыть расследования. Кто-то: пока еще неизвестно, кто.

Терняев присел на край стола, закурил. Голубоватый дым поднялся к потолку, где тусклая лампа отбрасывала желтоватый круг света. В этом круге проступали контуры чудовищного механизма, имя которому было «Система». Не та официальная система, о которой писали в газетах и говорили на партсобраниях, а её изнанка — тёмная, беспощадная машина власти, перемалывавшая человеческие судьбы с равнодушием жерновов.

Пепел с папиросы упал на пол, и Терняев машинально растёр его носком сапога. Пепел — вот что осталось от этих молодых женщин. Пепел и фотографии, глядящие с немым укором со стены его кабинета.

Майор знал, на что идёт, начиная это расследование. Знал, что рискует не только карьерой, но и жизнью. Когда в деле замешаны высшие чины государства, а любое неосторожное движение может оказаться фатальным. Но остановиться он уже не мог. Не только из-за профессионального упрямства. Было что-то ещё — то самое чувство справедливости, которое заставляло его когда-то идти в органы, верить в идеалы, бороться за правду. Чувство, которое система не смогла до конца вытравить, несмотря на все годы службы.

Терняев вернулся к столу, взял папку с донесениями агентурной сети. Скудные, осторожные отчёты. Информаторы боялись. Даже самые проверенные агенты уклонялись от прямых ответов, когда речь заходила о даче Кривошеина в Валентиновке и её высокопоставленных гостях. Слишком опасная тема, слишком близко к верхушке власти.

В коридоре послышались шаги — редкие, но уверенные. Кто-то шёл к его кабинету, не таясь и не спеша. Терняев напрягся. Посетители в такой час — редкость. Рука непроизвольно потянулась к ящику стола, где лежал табельный пистолет, но остановилась на полпути. В здании КГБ его не станут убирать так топорно.

Стук в дверь прозвучал коротко и сухо — три удара костяшками пальцев.

— Войдите, — отозвался Терняев, закрывая папку.

Дверь открылась. На пороге стоял Виталий Валентинов — капитан из смежного отдела, с которым Терняев пересекался лишь на общих совещаниях. Погоны тускло блеснули в полумраке. Терняев знал, что именно этот человек опознавал тело Милы Файман в морге.

Лицо Виталия осунулось, скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени. Но в самих глазах горел странный, лихорадочный огонь — не безумия, но той решимости, которая иногда хуже безумия, потому что толкает человека за грань возможного, за пределы инстинкта самосохранения.

— Разрешите, Трофим Игнатьевич? — спросил Виталий, прикрывая за собой дверь.

Голос звучал глухо, словно шёл откуда-то из глубины.

Терняев молча кивнул на стул. Капитан подошёл, но садиться не стал. Вместо этого положил на стол тонкую папку защитного цвета, без надписей и пометок. Обычная папка для внутреннего пользования, каких тысячи ходило по кабинетам на площади Дзержинского. Но что-то в том, как бережно он опустил её на стол, как нервно одёрнул рукав кителя, заставило Терняева насторожиться.

— Это то, что вы искали, Трофим Игнатьевич, — произнёс Виталий тихо, почти шёпотом.

Терняев медленно придвинул к себе папку. На обложке не было ни грифа секретности, ни номера, ни подписи ответственного лица. Пустая папка, словно её содержимое официально не существовало.

— Откуда? — коротко спросил майор, не раскрывая её.

Виталий отвёл взгляд, уставившись в угол комнаты, где в полумраке едва виднелся сейф.

— Лучше вам не знать, товарищ майор. Скажем так, у меня остались контакты в канцелярии после перевода. И не всё уничтожается так тщательно, как предписывают инструкции.

Терняев понял. Секретный архив. Документы, подлежащие уничтожению. Виталий каким-то образом получил к ним доступ — возможно, через старые связи, возможно, подкупив нужных людей. В любом случае, это было серьёзное нарушение, карающееся не просто увольнением — трибуналом.

— Ты понимаешь, что рискуешь? — спросил Терняев, не сводя глаз с папки.

Виталий невесело усмехнулся:

— После Милы? Нет, товарищ майор, я ничем не рискую. У меня ничего не осталось, что стоило бы беречь.

В этих словах было столько горечи, что Терняев на мгновение почувствовал укол совести. Он втянул этого парня в расследование, зная, что тот убит горем. Использовал его боль как рычаг. Но разве был другой путь?

Майор открыл папку, и первый же документ заставил его замереть. Список посетителей дачи Кривошеина в Валентиновке за последние полгода. С датами, временем прибытия и убытия. С пометками о сопровождающих лицах. С указанием номеров машин. Официальный отчёт наружного наблюдения, подписанный начальником второго отдела госбезопасности. И среди фамилий — заместитель Маленкова Сурков А.П., начальник его секретариата Пронин В.М., личный помощник Дорошин Н.И. — не менее восьми визитов каждый, всегда в сопровождении одного и того же водителя с пропуском особого образца.

Дальше — подробный отчёт о том, что эти люди запрашивали для своего патрона. Кого рекомендовали приглашать на «литературные вечера». Какой коньяк следовало держать в запасе. Какие пластинки должны были играть в гостиной. И самое важное — какие темы передавались наверх после этих встреч: расстановка сил в ЦК, планы на смещение Хрущёва, перераспределение влияния в силовых структурах.

Документы были подлинными. Штампы, подписи, печати — всё настоящее. Это был не слух, не домысел агентуры, а официально зафиксированная информация, которая почему-то не получила хода. Или была специально похоронена в архивах.

— Только Маленков мог отдать приказ о зачистке такого уровня, — произнёс Виталий, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Он заметает следы перед пленумом ЦК.

Терняев поднял взгляд от документов. Молодой офицер стоял напряжённый, как струна.

— Как ты узнал про пленум? — спросил майор. — Это закрытая информация.

Виталий покачал головой:

— Не для тех, кто обеспечивает безопасность мероприятия. Подготовка идёт полным ходом. Говорят, Хрущёв готовит серьёзный удар по Маленкову.

Терняев медленно кивнул. Всё складывалось. Маленков, чувствуя угрозу своему положению, решил убрать всех, кто знал о его связях с Кривошеиным. Устранить свидетелей, уничтожить компромат. Девушки из «Гетеры» стали расходным материалом в большой политической игре.

— Этого достаточно, чтобы начать официальное расследование? — спросил Виталий.

Терняев постучал пальцами по папке. Документы были убийственными. В любой нормальной ситуации этого хватило бы не только для начала расследования, но и для немедленного ареста. Однако речь шла о Маленкове — председателе Совета министров, втором человеке в государстве.

— Достаточно, — ответил Терняев, закрывая папку. — Но не для официального расследования. По крайней мере, пока.

— Но ведь доказательства… — начал Виталий, но майор остановил его жестом.

— Доказательства есть. Вопрос в том, что с ними делать. Если пойти официальным путём, они просто исчезнут. Или вместе с ними исчезнем мы. Нужно действовать иначе.

Терняев встал, подошёл к настенной карте. Теперь, когда он знал, кто стоит за всем этим, красные нити между фотографиями приобрели новый смысл. Это была не просто серия убийств — политическая операция, часть большой игры за власть. И где-то в этой игре была Ольга Литарина — последняя из «гетер», которую пока не удалось найти.

— Что вы планируете, товарищ майор? — спросил Виталий.

Терняев повернулся к нему.

— Мы найдём Литарину, — ответил он твёрдо. — Она — ключ ко всему. Если она жива и согласится дать показания, вместе с этими документами у нас будет шанс. Не просто наказать исполнителей, а добраться до заказчика.

— А если её уже… — Валентинов не договорил, но смысл был ясен.

— Тогда у нас останутся только эти бумаги, — Терняев похлопал рукой по папке. — И надежда, что кто-то наверху заинтересуется. Кто-то, кому Маленков перешёл дорогу.

Виталий кивнул. В полумраке кабинета, среди фотографий погибших девушек, двое мужчин смотрели друг на друга с пониманием, родившимся из общей цели. Они знали, на что идут. Знали, что ставкой были их жизни. Но отступать было некуда.

За окном проехала машина, на мгновение осветив кабинет фарами, и красные нити на стене вспыхнули.

Когда Виталий ушёл, Терняев остался наедине с документами. Свет лампы падал на бумаги косо. Майор разложил листы веером — хронологически, по датам визитов высокопоставленных лиц на дачу Кривошеина.

Терняев прищурился, выискивая в сухом языке отчётов то, что другие могли бы пропустить. За его плечами были годы работы с такими документами — формальными, безликими, составленными так, чтобы скрыть больше, чем продемонстрировать. Но даже в самом стерильном канцеляризме оставались следы человеческих действий, мотивов, страхов.

Он провёл пальцем вдоль колонки дат, останавливаясь на каждом посещении дачи людьми из окружения Маленкова. Перенёс их на отдельный лист, выстроил в цепочку, пытаясь найти закономерность. Что-то мелькнуло на периферии сознания, какая-то связь, но пока ускользала.

— Раз в две недели, — пробормотал он, отмечая регулярность визитов. — Иногда чаще. Но никогда не реже.

Он вернулся к спискам автомобилей. Одна и та же «ЗИМ» с особыми номерами, закреплёнными за секретариатом Совмина, привозила чиновников из окружения Маленкова. Но было ещё кое-что — другая машина, более скромная «Победа», выезжавшая с правительственной дачи на следующий день после каждого визита. В отчётах она обозначалась как «транспорт для сопровождения», без указания цели и маршрута.

Терняев достал карту Подмосковья, разложил на столе. Дача Кривошеина в Валентиновке была отмечена красным кружком. Рядом — ещё несколько дач, принадлежащих высокопоставленным чиновникам: писателям, режиссёрам, членам ЦК. Типичное место для советской элиты — чистый воздух, сосны, охраняемая территория.

Его внимание привлекла другая точка — в отчётах агента наружного наблюдения часто мелькало название соседнего посёлка: Мамонтовка. «Объект выехал в направлении Мамонтовки», «после посещения Мамонтовки объект вернулся в Москву», «встреча с неизвестным лицом на окраине Мамонтовки». Слишком часто для случайного совпадения.

Карандаш в руке Терняева завис над картой. Маленькое пятнышко среди лесов и дачных посёлков. Почему люди Маленкова регулярно наведывались туда после встреч с Кривошеиным?

Майор подошёл к сейфу в углу кабинета. Достал связку ключей, выбрал нужный — маленький, с потёртой головкой. Металлическая дверца открылась с глухим щелчком. Терняев достал серую папку с пометкой «Агент "Стрелочник" — отчёты, декабрь 54 — январь 55».

Агент «Стрелочник» был дежурным офицером железнодорожной милиции на станции Ярославская. Неприметный человек со средними способностями, зато с великолепной памятью на лица и детали. Терняев завербовал его ещё в сорок девятом, когда расследовал хищения на железной дороге. С тех пор регулярно получал от него сводки о необычных пассажирах, подозрительных грузах, странных поездках.

Майор перелистывал страницы, отыскивая упоминания Мамонтовки. Вот оно — рапорт от 28 декабря: «Группа из пяти-семи человек, преимущественно женщины среднего и пожилого возраста, регулярно выезжают в Мамонтовку по вечерам пятницы. По легенде — фольклорный кружок. По факту — возможно, религиозная секта. Собираются в доме на окраине посёлка. Местные относятся с подозрением, но жалоб не поступало».

Терняев читал дальше. Ещё одно упоминание, от 6 января: «Машина с правительственными номерами замечена у станции Мамонтовка. Водитель ждал пассажира, прибывшего электричкой из Москвы. Личность не установлена, но по описанию схожа с Суховым А.П., секретарём Маленкова».

И наконец, ключевая запись от 3 января: «По данным осведомителя среди местных жителей, в доме на окраине проживает некая Клавдия, которую соседи считают то ли знахаркой, то ли колдуньей. К ней приезжают "городские" за советами и лекарствами. Среди посетителей — люди в дорогих пальто и с охраной. По слухам, она "заговаривает на власть" — делает талисманы для высокопоставленных лиц».

Терняев откинулся на спинку стула. Какая-то знахарка в подмосковном посёлке, к которой наведываются чиновники из аппарата Маленкова после визитов в Валентиновку? Звучало как плохой детективный роман. Но в его работе реальность часто оказывалась фантастичнее любого вымысла.

Он прошёлся по кабинету, разминая затёкшие мышцы. Посмотрел на настенную карту — фотографии убитых девушек, даты, локации, имена. И вдруг его осенило: Литарина! Что, если эта Клавдия как-то связана с Ольгой Литариной?

Майор бросился к картотечному шкафу. Выдвинул ящик с личными делами фигурантов. Нашёл тонкую папку с пометкой «Литарина О.А.». Развернул на столе, начал лихорадочно просматривать.

Дата рождения, место работы, образование… Вот оно! Графа «ближайшие родственники»: «Литарина Клавдия Антоновна, 1892 г.р., тётка, проживает в пос. Мамонтовка Московской области».

Терняев схватил карандаш и блокнот. Совпадение? Вряд ли. Слишком много нитей сходилось в одной точке. Люди Маленкова посещают какую-то знахарку в Мамонтовке. Там же живёт тётка Литариной. Литарина исчезает после смерти Алины Морозовой.

Терняев подошёл к карте на стене. Добавил новую красную нить — от фотографии Ольги Литариной к точке, обозначавшей Мамонтовку. Стрелой указал на имя Клавдии Антоновны.

— Литарина сбежала к тётке, которую навещают люди Маленкова, — произнёс он вслух.

Он вернулся к столу, перечитал записи «Стрелочника». «Колдунья», «заговаривает на власть», «талисманы для высокопоставленных лиц»… Мистический бред, конечно. Но что, если за этими суевериями скрывается что-то более материальное? Информация? Компромат?

Часы на стене показывали начало третьего. За окном проехала машина, на мгновение осветив кабинет фарами.

Январское утро встретило Терняева морозной дымкой за окнами кабинета на площади Дзержинского. Он сидел за столом, папка с доказательствами против Маленкова лежала перед ним. Терняеву оставалось дождаться разрешения председателя КГБ на проведение операции.

Он не спал уже вторые сутки, но усталости не чувствовал — холодная ясность в голове смешивалась с решимостью. На часах было без четверти восемь. Терняев поднялся и взял трубку внутреннего телефона.

— Алло, приёмная Серова? — голос Трофима Игнатьевича прозвучал ровно. — Это майор Терняев из отдела особых расследований. Прошу срочно соединить меня с референтом председателя.

Минуты тянулись. Звонивший смотрел на портрет Ленина над столом.

Наконец зазвонил внутренний динамик:

— Товарищ майор, вы на линии с референтом.

Терняев кратко изложил суть: дело чрезвычайной важности, безотлагательная аудиенция с председателем.

— Я передам, товарищ майор. Прошу оставаться на связи.

Он вернулся к столу, постукивая пальцами по портфелю. Внутри — доказательства причастности второго человека в государстве к серии убийств. Полгода назад он не поверил бы в такое.

Телефон зазвонил снова:

— Товарищ майор, можете пройти в приёмную председателя.

Терняев подхватил портфель, накинул пальто и вышел. По коридору, с отголоском сапог по мрамору, он направился к приёмной. Охранник у порога отдал честь, глянув на удостоверение. Терняев кивнул и шагнул внутрь.

В приёмной было пусто: лишь дежурный референт — женщина в строгом сером костюме с партийным значком — следила за табло вызовов.

В 8:47 в коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась, и в приёмную вошёл председатель КГБ Серов — невысокий, сухощавый мужчина с военной выправкой и пронзительным взглядом из-под кустистых бровей. За ним следовали два адъютанта с папками и начальник личной охраны — широкоплечий капитан.

Все встали. Серов кивнул, окинул приёмную быстрым взглядом и скрылся за дверью кабинета, бросив секретарю:

— Через пять минут начинаем приём. По графику.

Терняев понимал, что его появление без предварительной записи — нарушение протокола. Но иного выхода не было.

Посетители сменяли друг друга. Терняев ждал. Без четверти двенадцать приёмная опустела — последний из списка вышел, пряча бумаги во внутренний карман кителя.

— Товарищ майор, — окликнула референт, — председатель готов вас принять. Пять минут — у него заседание в Кремле в час дня.

Терняев поднялся, одёрнул китель. В зеркале у двери мелькнуло отражение — осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами, трёхдневная щетина. Он взял портфель и шагнул к двери.

Кабинет председателя КГБ поражал размерами. Высокие потолки с лепниной, массивный письменный стол у окна, длинный стол для совещаний, знамёна в углу, портреты вождей — всё дышало властью. Серов сидел за столом, просматривая документы. Не поднимая головы, указал Терняеву на стул.

— Слушаю вас, майор. Что за дело такой срочности?

Терняев сел, положив портфель на колени.

— Товарищ председатель, прошу санкционировать проведение операции по задержанию последней свидетельницы по делу о серии убийств участниц группы «Гетера».

Серов поднял голову. Взгляд тяжёлый, пронизывающий.

— Продолжайте, — бросил он, откладывая бумаги.

— За последние две недели убиты пять участниц операции «Гетера», — Терняев говорил чётко, без эмоций. — Последнюю, Алину Морозову, добили в Склифосовском после того, как она пришла в сознание. Использовался спецпрепарат КГБ. Единственная оставшаяся в живых — Ольга Литарина. По моим данным, она скрывается у тётки в посёлке Мамонтовка.

Терняев раскрыл портфель, достал папку, положил на стол перед Серовым. Тот не притронулся к ней.

— У меня есть доказательства, что операция «Гетера» была создана для сбора компромата на высокопоставленных лиц, — продолжил Терняев. — И что заказчиком ликвидации свидетельниц является кто-то из окружения председателя Совета министров Маленкова.

Серов медленно откинулся на спинку кресла. Лицо оставалось непроницаемым.

— Вы понимаете, товарищ майор, — произнёс Серов, — что обвиняете в причастности к убийствам первое лицо государства?

— Я следую за фактами, товарищ председатель, — ответил Терняев, выдерживая взгляд. — Вот доказательства связи убитых девушек с дачей Кривошеина в Валентиновке, где регулярно бывали приближённые Маленкова. Вот отчёты агентурной сети о перемещениях этих лиц в посёлок Мамонтовка, где проживает Клавдия Литарина — тётка последней выжившей свидетельницы. По нашим данным, Клавдия связана с окружением Маленкова через какие-то оккультные практики.

Серов слегка приподнял бровь. Протянул руку, взял папку, пролистал документы. Пальцы чуть дольше задержались на фотографиях погибших девушек.

— Оккультные практики? — спросил он, закрывая папку. — Какие-то бабки-знахарки и заговоры на власть? Звучит как белиберда, недостойная внимания органов.

— Я тоже так думал поначалу, — возразил Терняев. — Но высокопоставленные чиновники из окружения Маленкова регулярно посещали эту знахарку. А через неделю — пленум ЦК.

Серов барабанил пальцами по папке. Потом резко поднял глаза.

— Вы понимаете, майор, что после этого разговора у вас два пути, — произнёс он. — Либо вы раскроете заговор в высших эшелонах власти и станете героем, либо окажетесь в лагере где-нибудь в Магадане с клеймом клеветника.

Терняев кивнул:

— Понимаю. Но я уверен в своих выводах.

— А если за всем этим стоит не Маленков? — продолжил Серов, наклоняясь вперёд. — Если кто-то специально подбрасывает вам эту информацию, чтобы скомпрометировать председателя Совмина перед пленумом? Вы готовы стать инструментом в чужой политической игре?

— Именно поэтому мне нужно найти Литарину, — ответил Терняев. — Она единственная, кто может подтвердить или опровергнуть эту версию.

Серов откинулся на спинку кресла. Наконец снова посмотрел на Трофима Игнатьевича.

— Вот что, майор, — сказал он. — Я даю вам разрешение на проведение операции в Мамонтовке. Но с условием: никакой самодеятельности. Вы находите Литарину и немедленно доставляете её на площадь Дзержинского. Вся информация — только мне лично. Подписку о неразглашении возьмёте со всех участников.

— Благодарю, товарищ председатель, — произнёс Терняев, поднимаясь. — Операцию проведём в ближайшие часы.

Серов подписал форму разрешения, протянул майору.

— Не подведите, Терняев. Найдите эту девушку живой. И выясните правду.

— Есть, товарищ председатель.

Терняев вышел из кабинета, сжимая папку с подписью председателя КГБ.

Во внутреннем дворе уже ждал заместитель — капитан Николаев, невысокий крепыш с обветренным лицом. Рядом переминался молодой лейтенант Сорокин, недавний выпускник школы КГБ.

— Всё готово? — спросил Терняев.

— Так точно, — отрапортовал Николаев. — Две оперативные группы, восемь человек. Две «Победы». Оружие, рации, документы.

Терняев протянул ему разрешение.

— Вот санкция председателя. Действуем немедленно.

Через минуту во двор въехали две чёрные «Победы». Из них вышли оперативники — молодые, подтянутые.

— В машины, — скомандовал Терняев. — В Мамонтовку.

Он сел на переднее сиденье. Николаев и двое оперативников заняли места сзади. Чёрный автомобиль выехал со двора на улицу. За ним следовала вторая машина.

«Победа» помчалась по заснеженным улицам к Ярославскому шоссе.