Телефонная будка на Ярославском вокзале встретила Ольгу холодным стеклянным коконом, пропахшим табаком и чужими разговорами. Монетка в пальцах казалась ледяной, хотя всю дорогу от Мамонтовки она сжимала её в кулаке. Номер, который собиралась набрать, отпечатался в памяти с той осенней ночи в бане Ново-Огарёво — не на бумаге, а глубже, там, где хранятся вещи, способные изменить судьбу.

За стеклом будки шла обычная вокзальная жизнь — женщины с тяжёлыми чемоданами, обвязанными бечёвкой, парни в ватниках, спешащие на электричку, милиционер, лениво прохаживающийся вдоль платформы. Ольга видела их словно через мутную воду — размытые фигуры, чьи жизни текли по простым и понятным руслам.

Монетка звякнула, падая в щель автомата. «Гетера» глубоко вздохнула и начала набирать номер. Диск крутился с тихим жужжанием. Одна цифра, две, три… Пальцы дрожали, соскальзывая с никелированной поверхности.

Один гудок, второй… Ольга прислонилась лбом к холодному стеклу. На улице было минус пятнадцать, но ей казалось, что она горит изнутри.

— Слушаю, — раздался в трубке мужской голос, неожиданно быстро, будто на том конце провода ждали её звонка.

— Добрый день, — девушка на мгновение запнулась. — Меня зовут Ольга Литарина. Я хотела бы поговорить с Георгием Максимилиановичем. Он давал мне этот номер.

Секунда тишины.

— Одну минуту.

Ольга сжала трубку так, что побелели костяшки пальцев. Сквозь стекло она видела, как по перрону проходит группа школьников — в одинаковых шапках с помпонами, с портфелями, под предводительством строгой учительницы в очках. Обычный зимний день, обычные люди, идущие по своим обычным делам.

— Литарина? — новый голос, знакомый до мурашек. — Это действительно вы?

— Да, Георгий Максимилианович, — студентка почувствовала, как пересыхает во рту. — Вы сказали, что я могу позвонить, если…

— Где вы сейчас? — перебил Маленков. В голосе не было ни удивления, ни раздражения — только деловитая собранность.

— На Ярославском вокзале. В телефонной будке.

— Оставайтесь там. За вами приедут, — короткая пауза. — Через пятнадцать минут у главного входа будет чёрная «Победа». Номер «МОС 17–41». Садитесь и не разговаривайте с водителем.

— Но я хотела…

— На даче поговорим, — снова перебил Маленков. — Не по телефону.

Щелчок — разговор окончен. Ольга медленно положила трубку. Всё произошло слишком быстро, слишком гладко. Словно Маленков ждал её звонка и был готов к нему.

Выйдя из будки, она осмотрелась. Площадь трёх вокзалов гудела — трамваи звенели на поворотах, высекая искры из обледеневших проводов, красно-жёлтые вагоны протискивались между очередями на стоянке такси и торговцами пирожками, укутанными так, что видны только глаза. Серое небо нависало над городом, обещая снегопад. Ольга поправила воротник пальто и направилась к главному входу.

Пятнадцать минут тянулись бесконечно. Она стояла, прижавшись спиной к колонне, вспоминая, что говорила тётка: «С властью говорить нужно на их языке. Не умоляй, не плачь. Предлагай обмен — ты ему, он тебе».

Что она может предложить Маленкову? Информацию? Но какую ценность для него могут иметь сведения о Кривошеине и его «литературных вечерах»?

Тихое урчание мотора вывело её из задумчивости. Чёрная «Победа» подъехала к тротуару — вылизанная до блеска, с тонированными стёклами и знакомым номером. Дверца распахнулась, но водителя Ольга не видела — только тёмный силуэт за рулём.

Она замешкалась. В голове пронеслась мысль — а что, если это ловушка? Что, если её отвезут не к Маленкову, а куда-то ещё? На Лубянку? В подвал, где бесследно исчезают люди, задающие неудобные вопросы?

Но отступать было некуда. Ольга сделала глубокий вдох и шагнула к машине.

Внутри было тепло и пахло кожей. Водитель — молодой мужчина с военной выправкой, в тёмном костюме и кепке — не повернулся, только молча кивнул. Машина тронулась, влившись в поток транспорта.

Ехали молча. Водитель не задавал вопросов. Ольга смотрела в окно на зимний город. Москва лежала под снежным покровом. Улицы, деревья, скамейки — всё казалось мягче, округлее под слоем снега.

Машина свернула на Садовое кольцо. Перед глазами поплыла панорама центра — сталинские высотки, вгрызающиеся в низкое небо, монументальные здания министерств. Люди на тротуарах казались крошечными рядом с этими каменными громадами — маленькие фигурки, втянувшие головы в плечи от холода.

В памяти всплыла та ночь в бане. Жаркая парная, запах мокрых дубовых веников, полумрак. И Маленков — грузный, с белым полотенцем на коленях, с каплями пота на крупном лице. Его негромкий голос: «Мне нравятся образованные женщины. С ними можно разделить не только постель».

Тогда она смутилась, не зная, как реагировать на такое признание от человека его положения. А он говорил о театре, о Станиславском, о перевоплощении. И казалось, что перед ней не второй человек в государстве, а просто усталый мужчина средних лет, ищущий собеседника.

«Если когда-нибудь понадобится помощь — позвоните», — сказал он, протягивая клочок бумаги с номером. И в его глазах было что-то, заставившее её запомнить этот номер наизусть.

А теперь она едет к нему — за помощью, за защитой, за возможностью остаться в живых. Что, если он не вспомнит того разговора? Или вспомнит, но решит, что она просто очередная просительница, жаждущая вытянуть из него какую-то выгоду?

Машина свернула с Садового, проехала по переулкам, и вскоре городские кварталы сменились пригородными домами, а потом и вовсе лесом. Дорога стала уже, снег по обочинам выше. Голые деревья тянули к небу чёрные ветви.

Ольга потеряла счёт времени, глядя на однообразный заснеженный пейзаж. Думала о Миле — мёртвой, с синей полосой на шее. Об Алине — лежащей сейчас где-то в больнице между жизнью и смертью. О Лёве — единственном, кто встал на её защиту, не прося ничего взамен. В этот момент она бы отдала всё, чтобы оказаться в его крошечной комнате в коммуналке, слушать скрип половиц и стук рамы от ветра.

Машина резко затормозила, и Ольга не сразу поняла, что они приехали к контрольно-пропускному пункту. По обе стороны дороги тянулся высокий забор с колючей проволокой. У шлагбаума стояли двое военных в тёмных шинелях, с автоматами наперевес.

Один из них подошёл к машине, водитель опустил стекло. Несколько секунд они говорили — слишком тихо, чтобы Ольга могла расслышать. Затем военный наклонился, заглядывая в салон. Его взгляд — холодный, оценивающий — скользнул по Ольге, не выражая ни интереса, ни удивления. Он кивнул водителю, и шлагбаум поднялся.

Машина продолжила путь по узкой дороге, обсаженной елями. Снег лежал нетронутым между деревьями, лишь изредка пересечённый следами зайцев или лис. Тишина за окном казалась почти осязаемой.

Наконец деревья расступились, и взгляду открылась большая поляна с домом посередине. Дача Маленкова выглядела неожиданно скромно — трёхэтажное каменное здание серого цвета, с высокими узкими окнами, почти все из которых были закрыты ставнями. Никакого величия, никакого показного богатства — просто добротный дом, построенный, чтобы выдерживать суровые русские зимы.

Машина остановилась у крыльца. Водитель впервые повернулся к Ольге — лицо молодое, но с тем особым выражением собранности, которое бывает только у сотрудников определённых служб.

— Приехали, — сказал он. — Выходите. Вас встретят.

Ольга вышла из машины, и морозный воздух ударил в лицо. После тёплого салона холод казался особенно пронзительным. Вокруг дома — расчищенные дорожки, высокие сугробы, тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под ногами.

К ней приблизился человек — высокий, широкоплечий, в тёмном пальто без знаков различия. Лицо непримечательное, из тех, что сливаются в памяти в один собирательный образ.

— Следуйте за мной, — сказал он без приветствия, и Ольге показалось, что она слышит в его голосе тот же акцент, что и у майора Терняева. Провинциальный, слегка тягучий выговор уроженца средней полосы.

Они поднялись по ступенькам, охранник открыл тяжёлую дубовую дверь. Внутри дом оказался совсем не таким, как снаружи. Если снаружи дача казалась заброшенной, то внутри она дышала теплом. Полированные деревянные панели на стенах, паркет, покрытый ковровыми дорожками, старинные светильники с жёлтыми абажурами. Всё добротно, основательно, но без показной роскоши.

Охранник повёл Ольгу через анфиладу комнат. В первой стояли массивные книжные шкафы, заполненные томами в одинаковых тёмных переплётах. Во второй — большой стол с разложенными бумагами и картами. В третьей — пианино и несколько кресел вокруг низкого столика.

Шли молча, шаги приглушал толстый ковёр. Из-за некоторых дверей доносились голоса, но охранник провёл Ольгу мимо, не останавливаясь.

Наконец они оказались перед неприметной дверью в конце длинного коридора. Тёмное дерево, простая медная ручка. Охранник постучал — три раза, с равными интервалами.

— Войдите, — раздался голос из-за двери.

Охранник открыл дверь, пропуская Ольгу вперёд, и остался снаружи. Дверь закрылась за её спиной с тихим щелчком.

Комната оказалась не кабинетом, как она ожидала, а чем-то похожим на лабораторию. Стеклянные колбы отражали свет ламп под зелёными абажурами, на длинных столах громоздились приборы с циферблатами и рычагами. Пахло озоном, спиртом и чем-то неуловимо химическим. В центре этого научного хаоса стоял Маленков — не в привычном строгом костюме, а в сером лабораторном халате, с карандашом за ухом, склонившись над схемой на миллиметровой бумаге.

— Проходите, Ольга Михайловна, — сказал он, не поднимая головы. — Извините за рабочую обстановку. Это моё личное убежище.

Ольга замешкалась в дверях. Что-то в этой картине казалось неправильным — первый человек в государстве, занимающийся какими-то опытами в дальней комнате дачи, словно мальчишка, прячущийся с набором юного химика от родительского надзора.

— Не бойтесь, ничего здесь не взорвётся, — Маленков поднял голову и улыбнулся. На его лице, обычно застывшем в официальной маске на газетных портретах, мелькнуло что-то человеческое. — По крайней мере, не сегодня. Я тут работаю над проектом трансформаторного контура для электростанции в Сталинграде.

Он жестом пригласил её подойти ближе к столу, на котором лежал чертёж, испещрённый формулами. Ольга, всё ещё не вполне понимая происходящее, сделала несколько шагов. Мир высокой политики всегда казался ей холодным, расчётливым. А здесь перед ней был человек, явно увлечённый своим занятием, с горящими глазами и чернильными пятнами на пальцах.

— Вы инженер? — спросила Ольга, пытаясь нащупать точку опоры в этом странном разговоре.

— Был когда-то, — Маленков легко кивнул, и пальцы его, толстые, но удивительно ловкие, скользнули по схеме. — Закончил МВТУ, работал в электротехнической промышленности. У меня даже есть несколько патентов. Правда, в архивах они значатся под другими фамилиями. Так безопаснее.

Он произнёс последнее слово с оттенком иронии и вдруг отложил карандаш.

— Присаживайтесь, — указал на стул у противоположного стола. — Сейчас я вам кое-что покажу. Это интереснее разговоров о трансформаторах.

Маленков подошёл к боковому столу, заваленному приборами, среди которых выделялась странная конструкция из стеклянных трубок, соединённых металлическими скобами. Щёлкнул выключателем — внутри трубок что-то зашипело, забулькало, а затем вспыхнули голубоватые разряды, пробегающие между электродами.

— Газоразрядная установка, — пояснил он с гордостью изобретателя. — Собрал сам. Показывает путь электрического тока через инертный газ. Видите, как разряды образуют сеть? Почти как нервная система — невидимые импульсы, бегущие по проводникам…

Руки его, уверенные и точные, подкручивали регуляторы, меняя интенсивность и форму разрядов. Ольга смотрела, как голубые нити скользят по стеклу, вспыхивают и гаснут, рождая причудливые узоры.

— Я мечтал стать физиком, — продолжил Маленков. — Настоящим учёным. Но время было такое. Революция, гражданская война. Пришлось выбирать — наука или политика. Выбрал политику, казалось — так можно больше изменить. А потом затянуло, — он хмыкнул, глядя на установку. — Но я выкраиваю время. Читаю научные журналы, ставлю опыты. Здесь, на даче, подальше от любопытных глаз.

В его голосе промелькнуло что-то, заставившее Ольгу поёжиться.

— А вот это, — Маленков отошёл к другому столу, на котором стояла конструкция с маятником и несколькими шестерёнками, — моя попытка создать механический преобразователь энергии. Пока не очень успешная, — он усмехнулся, запуская маятник, который сделал несколько колебаний и остановился. — Но я не сдаюсь. У меня много времени по ночам.

— Я не думала, что вы… — Ольга запнулась, подбирая слова.

— Что я человек? — подхватил Маленков. — Не просто должность или портрет в газете? Мало кто думает иначе. В этом есть своя защита. Когда тебя считают функцией, никто не ждёт человеческих проявлений. Никто не удивляется, что ты не испытываешь эмоций, не имеешь слабостей.

Он отключил установку, голубоватое свечение погасло. Комната осталась в тёплом желтоватом свете настольных ламп. Маленков посмотрел на посетительницу долгим, изучающим взглядом.

— Но вы ведь пришли говорить не о физике, — сказал он, и интонация изменилась, став деловой, отстранённой. — Расскажите мне всё, Ольга Михайловна. Всё, что вас привело ко мне. И не пропускайте деталей — даже тех, что кажутся незначительными.

Девушка глубоко вдохнула. Странная лаборатория с мигающими огнями и загадочными приборами, этот неожиданно человечный Маленков — всё сбивало с настроя, который она готовила всю дорогу. Но деваться было некуда.

— Это началось в позапрошлом году, — начала она, сцепив пальцы на коленях. Ногти впились в кожу, оставляя белые полумесяцы. — Я тогда только играла в дипломном спектакле. Кривошеин сидел в третьем ряду. Я заметила его сразу — единственный в зале с блокнотом. После спектакля ждал за кулисами, сказал, что ищет актрису для новой пьесы о молодой революционерке. Пригласил на пробы в квартиру на Поварской. Там… — она сглотнула, глядя в сторону, — налил мне вино. Терпкое, с привкусом металла. Потом комната поплыла.

Пока она говорила, Маленков достал из ящика стола маленький блокнот в кожаной обложке и карандаш. Делал короткие пометки, иногда кивая или хмурясь, но не перебивал. Ольга рассказывала всё — о фотографиях, с помощью которых её шантажировали, о вечерах в Валентиновке, о других девушках, об унизительных представлениях в греческих туниках.

— Я пыталась уйти, — голос дрогнул, но она справилась с собой. — Но каждый раз Кривошеин напоминал о фотографиях, о том, что один звонок — и меня не только выгонят из театра, но и отправят куда подальше.

Маленков кивнул, словно информация лишь подтверждала его догадки.

— Продолжайте, — сказал он. В голосе не было осуждения — только деловой интерес человека, собирающего факты.

— А потом начались странности. Сначала скандал с матерью Алины. Женщина ворвалась на дачу Кривошеина, кричала, что мы развращаем её дочь, что подаст заявление в прокуратуру. Но люди Кривошеина её скрутили и увели. А на следующий день нашли… — Ольга сглотнула, — с проломленным черепом.

Она помедлила, следя за реакцией Маленкова. Но тот лишь сделал пометку в блокноте и снова поднял глаза, ожидая продолжения.

— Потом была Мила. Её задушили в собственной комнате. На Алину напали, она в больнице. А два дня назад ночью кто-то пытался проникнуть в мою комнату. Если бы не сосед…

— И вас вызывали в КГБ, — прозвучало не как вопрос.

— Да, — Ольга вздрогнула. — Майор Терняев. Он знал всё — о «Гетере», о Кривошеине, о фотографиях. Сказал, что это была операция по сбору компромата на высокопоставленных лиц. И что теперь кто-то зачищает следы.

Маленков отложил блокнот и посмотрел на неё долгим взглядом.

— Вы понимаете, во что ввязываетесь, Ольга Михайловна? — спросил он тихо. — Это не просто история про развратного драматурга и его притон. Это высокая политика. С очень высокими ставками.

Он поднялся и подошёл к окну, выглянул в щель между занавесками. Затем резко повернулся к Ольге.

— Я знаю о «Гетере», — сказал он, и в голосе прозвучали стальные нотки. — Знаю больше, чем вы можете представить. Это действительно была операция по сбору компромата. Но не против кого попало. Против определённого круга людей. Людей, которые сейчас находятся очень близко к вершине власти.

Маленков начал расхаживать по комнате.

— Последний год был непростым, — продолжил он. — Сталин умер, начались перестановки. Некоторые поднялись выше, чем следовало бы. У некоторых появились амбиции, не соответствующие их возможностям. И кое-кто решил использовать старый метод — компромат. Собрать материал на ключевых фигур, а потом… — он сделал неопределённый жест.

— Но почему убивают девушек? — спросила Ольга. — Мы всего лишь инструмент.

— Именно, — кивнул Маленков. — Инструмент. Но инструмент, который слишком много видел и слышал. Который может опознать участников, вспомнить разговоры, пересказать неосторожные откровения. В таких играх свидетелей не оставляют.

Он снова сел за стол, постукивая пальцами по блокноту.

— Хорошо, что вы пришли ко мне, — сказал он после паузы. — Я могу помочь. Могу защитить.

— Почему? — вырвалось у Ольги.

Маленков улыбнулся — не тёплой улыбкой учёного, показывающего свои изобретения, а холодной, расчётливой улыбкой политика.

— Потому что мне тоже невыгодно, чтобы эта грязь всплыла. У всех нас есть свои интересы. Сейчас они совпадают.

Он поднялся, подошёл к сейфу, замаскированному под книжную полку, открыл его и достал папку с документами.

— Вот что я предлагаю, — сказал он, перебирая бумаги. Пальцы замерли на одном из документов. — Я вас защищу. Никто не посмеет вас тронуть, когда узнают, что вы под моим покровительством.

— А Кривошеин? — спросила Ольга. — Те, кто стоит за ним?

— Ими займутся, — отрезал Маленков. — Кривошеин отправится туда, где не сможет никому навредить. А его покровители получат сигнал. Очень чёткий сигнал о том, что некоторые методы неприемлемы.

Он помолчал, а потом добавил другим тоном:

— Но у меня есть условие. Вы должны молчать. Никому ни слова. Особенно о том, что были у меня. Этого разговора не было. Этой встречи не было.

Ольга медленно кивнула. Выбора у неё не было.

— Я понимаю, — сказала она, ощущая странную лёгкость от того, что решение принято, что теперь её судьба в руках человека, имеющего реальную власть. — Буду молчать.

Маленков кивнул и вернулся за стол, записал что-то в блокнот, затем захлопнул его.

Потом медленно подошёл к ней, положил руку на плечо — тяжёлую, тёплую.

— Вы очень красивая женщина, Ольга, — сказал он, и голос стал ниже, глуше. — Я помню нашу встречу в бане. Помню, как мы разговаривали о театре, о Станиславском…

Пальцы скользнули по её шее, коснулись волос. Ольга застыла, глядя прямо перед собой. Она знала, что будет дальше. Знала цену, которую придётся заплатить за помощь, за защиту, за жизнь. Ту же цену, что платила уже много раз — и Кривошеину, и его гостям.

Маленков наклонился, и запах его одеколона смешался с запахом озона и химикатов.

— Я не требую, — шепнул он ей в ухо. — Я прошу.

Но они оба понимали, что это лишь игра слов.

Она встала, не глядя на Маленкова, подошла к лабораторному столу и села на его край. Затем механическими движениями начала отстёгивать чулки, скатывая их вниз. Сняла туфли, стянула трусики, спрятала в карман жакета. Всё это время смотрела в сторону, отсутствующим взглядом.

Маленков подошёл ближе. В его движениях не было грубости, не было животной похоти, которую Ольга видела у многих других. Была методичность, размеренность человека, привыкшего всё делать по плану.

Звякнула пряжка ремня. Шорох одежды. Прикосновение горячих ладоней к её коленям, раздвигающих их в стороны. Ольга запрокинула голову, глядя на лампу под зелёным абажуром, отсчитывая секунды, минуты, как делала всегда.

Скрип стола, ритмичный, монотонный. Холодный свет лампы. Тяжёлое дыхание Маленкова — не страстное, а сосредоточенное. Руки, крепко сжимающие её бёдра. Напряжённое лицо — не искажённое страстью, а скорее похожее на лицо человека, решающего сложную задачу.

Ольга не ощущала ничего — ни унижения, ни возбуждения, ни отвращения. Только пустоту. Знакомую, привычную пустоту, в которую научилась погружаться. Тело существовало отдельно от сознания — двигалось, реагировало, делало всё, что нужно, а она настоящая была где-то далеко, недосягаемая для чужих рук.

Движения стали быстрее, резче. Дыхание участилось. Он впился пальцами в её бёдра с такой силой, что останутся синяки. Ольга почувствовала, как он вздрогнул, услышала сдавленный стон.

Всё закончилось быстро, буднично. Маленков отстранился, привёл себя в порядок. Подал платок — чистый, накрахмаленный, сложенный аккуратным квадратиком.

— Спасибо, — сказал он с той же интонацией, с какой благодарил бы секретаршу за принесённый чай.

Ольга молча вытерлась, оделась. Одёрнула юбку. Поправила волосы. Теми же механическими движениями.

Маленков смотрел на неё с каким-то новым выражением — не похоть, не благодарность, а что-то вроде профессионального уважения.

— Вы удивительная женщина, Ольга Михайловна, — сказал он, снова переходя на «вы». — Из вас вышел бы отличный политик. Умение отделять личное от необходимого — редкий дар.

Ольга не ответила. Что она могла сказать этому человеку, в руках которого была её жизнь? Что это не дар, а проклятие — научиться отключать чувства, отделять сознание от тела, становиться пустой оболочкой?

Он протянул руку — не для рукопожатия, а для прощального поцелуя. Ольга коснулась губами его пальцев — сухих, тёплых, пахнущих чернилами и каким-то реактивом.

— До свидания, Георгий Максимилианович, — сказала она. Голос звучал ровно, безлично.

— Прощайте, Ольга Михайловна, — ответил Маленков. — Нам лучше больше не встречаться.

Она кивнула и направилась к двери. У порога обернулась — Маленков уже склонился над схемой, что-то записывая на полях. Словно не было ни визита, ни разговора, ни того, что произошло на лабораторном столе.

Охранник ждал за дверью, невозмутимый и прямой. Ольга вышла из лаборатории, чувствуя, как внутри разливается знакомая пустота — не горечь, не стыд, а именно пустота. Подбородок опущен, взгляд в пол, шаги механически отмеряют расстояние по мягкому ковру.

— Сюда, — коротко бросил охранник, указывая направление.

Ольга двинулась вслед за широкой спиной в тёмном пиджаке. Она не запоминала дорогу, не смотрела по сторонам. Она никогда сюда не вернётся. Маленков сам сказал. Этот визит был одновременно первым и последним.

Они проходили через те же комнаты — библиотека с тёмными корешками книг, кабинет с картами, гостиная с пианино. Но сейчас Ольга видела их иначе, словно через мутное стекло. Никакая актёрская техника не могла скрыть того, что произошло в лаборатории.

Охранник шёл быстро, Ольге приходилось почти бежать. Каблуки тонули в ворсе ковра, иногда проваливались в стыки половиц. Но охранник не оборачивался, не замедлял шага — нёс службу с той особой отстранённостью, которая свойственна людям, видевшим слишком много.

Наконец они приблизились к входной двери — массивной, дубовой, с медными петлями. Охранник распахнул её. Морозный воздух обжёг лицо. Ольга зажмурилась — свет от ослепительно белого снега был слишком ярким после полумрака коридоров.

Пока она спускалась по ступенькам, из боковой двери вышел человек в штатском. Средних лет, коротко стриженный, с тем особым, ничего не выражающим взглядом, который бывает только у сотрудников определённых служб. Встретившись глазами с Ольгой, он едва заметно кивнул — не ей, а охраннику за её спиной. Затем быстрым шагом направился к главному входу.

Что-то в этом человеке — в походке, в повороте плеч — вызвало у Ольги смутную тревогу. Не страх, а предчувствие, словно она увидела важную деталь, но ещё не поняла её значения.

У лестницы ждала чёрная «Победа». Шофёр курил, прислонившись к капоту, но, увидев Ольгу, затушил папиросу и распахнул заднюю дверцу.

— Прошу, — сказал он, и в голосе почудилась едва уловимая нотка сочувствия.

Она села в машину. Дверца захлопнулась, отрезав её от холодного воздуха и чужих глаз. Ольга позволила себе выдохнуть, осесть на сиденье, ссутулить плечи. Водитель занял место за рулём, завёл двигатель, но не спешил трогаться.

— Когда будете готовы, — произнёс он, глядя в зеркало заднего вида.

Ольга кивнула, открыла сумочку, достала зеркальце и помаду. Руки по-прежнему дрожали, но уже меньше. Она посмотрела на своё отражение — бледное лицо, тени под глазами, размазанная помада. Достала платок, вытерла губы, стирая следы Маленкова.

Нанесла свежий слой тёмно-красной, почти вишнёвой помады. Провела пальцем по контуру губ. Поправила причёску, заправила выбившуюся прядь за ухо. Эти простые действия помогали собраться, вернуть контроль над телом, которое снова использовали как разменную монету.

«Увижу ли я когда-нибудь в зеркале прежнюю себя? — подумала Ольга. — Ту девушку, что мечтала играть Нину Заречную и Джульетту? Или теперь там всегда будет эта — с пустыми глазами и механической улыбкой?»

Она захлопнула зеркальце, убрала в сумочку и кивнула водителю:

— Готова. Можно ехать.

Машина тронулась, оставляя за собой дачу Маленкова, его странную лабораторию, его эксперименты — и последний, с ней в главной роли. Колёса заскользили по заснеженной дороге, увозя Ольгу в Москву, в маленькую комнату в коммуналке, к Лёве с его честными глазами.

Она прислонилась к стеклу, глядя на проносящиеся деревья. Внутри медленно росло странное чувство — не облегчение, не радость, а какое-то опустошённое спокойствие. Теперь она под защитой одного из самых могущественных людей в стране. Теперь те, кто охотился за ней, получат сигнал. Теперь она может играть в театре, ходить по улицам без страха, жить…

Но какой ценой? И какая это будет жизнь?

Ольга закрыла глаза. Главное — она выжила. Остальное можно пережить. Как-нибудь. Как всегда.

В лаборатории Маленкова горели те же зелёные лампы, создавая островки света в полумраке. Он стоял у рабочего стола, склонившись над схемой, но мысли были далеки от трансформаторных контуров.

Нажал кнопку селектора — маленькой коробочки на краю стола, замаскированной под выключатель.

— Сергей Иванович, зайдите ко мне, — произнёс он. Голос звучал спокойно, буднично.

Дверь открылась почти бесшумно. В лабораторию вошёл тот человек, которого Ольга заметила у входа — средних лет, коротко стриженный, с неприметной внешностью. Сергей Иванович Белов, помощник по особым поручениям, человек без официальной должности, но с огромными полномочиями.

— Присаживайтесь, — Маленков указал на стул.

Белов сел, положив руки на колени. Лицо оставалось бесстрастным, только в глазах светилось внимание человека, привыкшего улавливать малейшие оттенки настроения начальства.

— У нас возникла необходимость в чистке, — начал Маленков, постукивая карандашом по схеме. — Операция «Гетера» исчерпала себя и теперь представляет опасность. Особенно учитывая амбиции некоторых товарищей.

Белов слушал, не перебивая, слегка наклонив голову.

— Необходимо убрать всех свидетелей, — продолжил Маленков тем же ровным голосом. — Начать следует с Кривошеина. Он знает слишком много, и его связи с Хрущёвым становятся опасными.

— Понимаю, — ответил Белов. В голосе не было ни удивления, ни сомнения — только профессиональное внимание. — Как это должно выглядеть?

— Несчастный случай. Автомобильная авария на скользкой дороге или что-то в этом роде. Никаких следов, никаких зацепок. После него — остальные участники.

— Все? — уточнил Белов.

— Всех, — кивнул Маленков, затем поднял глаза от схемы. — Но Литарину не сразу. Пусть думает, что в безопасности. Месяц, может два. Когда шум уляжется.

Белов кивнул. Его не интересовало, почему эта женщина получила особый статус. В системе, частью которой он являлся, такие решения принимались наверху и не обсуждались.

— Когда начать?

— Немедленно, — отрезал Маленков. — У нас мало времени. Хрущёв активизировался, его люди собирают материалы. Если они доберутся до Кривошеина раньше нас…

Белов поднялся:

— Будет сделано. Займусь лично.

Маленков кивнул — скупо, без лишних слов. Всё было сказано. Машина пришла в движение.

Белов вышел так же бесшумно, как и вошёл. Маленков остался наедине со схемами и приборами. Руки двигались увереннее, быстрее — словно отдав приказ, он освободился от груза, мешавшего сосредоточиться.

Включил газоразрядную установку. Голубые разряды заплясали между электродами. Лицо Маленкова в этом призрачном свете казалось отлитым из металла — твёрдое, холодное, неподвижное.

Он снова склонился над схемой, выводя формулы на полях. Рука двигалась с той же методичной точностью, с какой несколькими минутами раньше он отдал приказ об убийстве. Для него не существовало противоречия — и то, и другое было частью одной системы, одной науки управления, где главное — точный расчёт и отсутствие эмоций.

За окном падал снег, засыпая следы на дорожках. Всё лишнее, всё опасное, все свидетели должны исчезнуть без следа, оставив чистый белый лист.