Утренний свет, бледный и скупой, просачивался сквозь выцветшие занавески. Ольга лежала, вслушиваясь в дыхание коммуналки — шаркающие шаги Аллы Георгиевны, скрип половиц под тяжестью Геннадия, звяканье чайника на общей кухне. Привычные звуки, обыденные, и всё же сегодня в них чудилась фальшивая нота — предвестие беды, которую она ощущала кожей.

Часы показывали семь утра. Слишком рано для визитов и слишком поздно, чтобы снова заснуть. Ольга провела ладонью по смятой простыне рядом с собой, вспомнив вчерашний вечер в комнате Лёвы. Она ушла от него до возвращения Аллы Георгиевны, осторожно прикрыв за собой дверь. Их тела ещё помнили друг друга, но ночевали они порознь — негласное правило, установленное не словами, а инстинктом самосохранения. В тесном мирке коммунальной квартиры даже стены имели глаза и уши.

Она медленно села на кровати, чувствуя непривычную лёгкость во всём теле, словно что-то тяжёлое, долгие годы лежавшее на сердце, вдруг исчезло. Воспоминания о прикосновениях Лёвы — неловких, но искренних, настоящих — заставили её улыбнуться. Странно, как один вечер смог изменить целую жизнь, заставить по-новому взглянуть на человека, которого, казалось, знаешь до мельчайших черт.

С улицы доносился приглушённый гул просыпающегося города — скрежет дворницких лопат, далёкий гудок трамвая, первые автомобильные сигналы. Январь выдался снежным, и Москва тонула в сугробах, которые к середине дня превращались в серое месиво под ногами прохожих.

Ольга потянулась к графину на тумбочке — горло пересохло. Что-то тревожило её с самого пробуждения, какое-то смутное предчувствие, которое не могло развеять даже счастье прошедшей ночи.

Стук в дверь был резким, требовательным — так не стучат соседи и друзья. Такой стук не предполагает отказа.

Ольга замерла с графином в руке, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Три чётких удара, пауза, ещё три. Милиция? КГБ? Трудно было представить другие варианты в семь утра.

— Гражданка Литарина, откройте! — голос из-за двери был молодым, но лишённым эмоций.

Ольга медленно поставила графин, чувствуя, как дрожат пальцы. Актриса в ней мгновенно взяла верх над испуганной женщиной — лицо разгладилось, плечи расправились, дыхание стало ровным. Она накинула халат поверх ночной рубашки, завязала пояс и подошла к двери.

— Кто там? — спросила она спокойным голосом.

— Комитет государственной безопасности. Откройте немедленно.

Сердце забилось где-то в горле. КГБ не приходит с добрыми новостями, особенно на рассвете. Ольга оглянулась на свою маленькую комнату — узкая кровать, комод с треснувшим зеркалом, стопка книг на столе. Всё такое обычное, знакомое, и в то же время внезапно хрупкое, готовое исчезнуть в одно мгновение.

— Одну минуту, — произнесла она, лихорадочно соображая, что делать.

За несколько секунд до того, как открыть дверь, она успела многое — словно включился механизм, отработанный годами выживания. Несколько глубоких вдохов. Затем — к комоду: быстрое движение расчёской по волосам, капля духов «Красная Москва» на запястья. Помада извлечена из ящика, и в треснувшем зеркале отразились губы, подкрашенные в скромный розовый — не вызывающе, но аккуратно. Ей ли не знать, как важно первое впечатление.

Платье — тёмно-синее с белым воротничком — снято с вешалки и надето с той быстротой, которой позавидовала бы артистка кордебалета, привыкшая к переодеваниям между номерами. Чулки, туфли — всё на месте. И вот перед зеркалом стоит не испуганная женщина в ночной рубашке, а собранная, аккуратно одетая гражданка, готовая к визиту официальных лиц.

Несколько секунд Ольга смотрела на своё отражение, словно проверяя роль. В глазах ещё читался страх, но его легко было принять за естественное волнение. Она мысленно перебрала возможные причины визита. Дача Кривошеина, где мать Алины устроила скандал? Или те вечера, когда они, завернутые в простыни, изображали греческих гетер перед чиновниками с красными от коньяка лицами?

Стук повторился — более настойчивый.

— Иду, — отозвалась Ольга и, расправив плечи, направилась к двери.

Замок щёлкнул, и на пороге возникли двое мужчин в штатском. Одинаковые серые пальто, одинаковые шляпы — словно с одной вешалки. Только лица разные: один постарше, с залысинами и тяжёлым подбородком, второй молодой, с тонкими чертами и неожиданно светлыми, почти прозрачными глазами.

— Ольга Михайловна Литарина? — спросил старший, хотя явно знал ответ.

— Да, это я. Чем обязана столь раннему визиту?

— Кузнецов, — представился он, вынимая из внутреннего кармана удостоверение в красной обложке с золотым тиснением. — Это мой коллега товарищ Соколов. Вам необходимо проехать с нами.

Удостоверение мелькнуло перед глазами — слишком быстро, чтобы разглядеть что-то, кроме фотографии и печати.

— Могу я узнать причину? — в её голосе звучала вежливая заинтересованность, будто речь шла о приглашении на премьеру, а не о визите сотрудников госбезопасности.

— На месте узнаете, — отрезал Кузнецов. — Собирайтесь. Возьмите документы.

Молодой — Соколов — всё это время молчал, оглядывая комнату. Его взгляд скользил по книжным полкам, задерживался на фотографиях, оценивал обстановку. Ольга физически ощущала этот взгляд — холодный, препарирующий её жизнь.

— Мне нужно предупредить на работе, — сказала она. — Сегодня репетиция.

— Не беспокойтесь, — ответил Кузнецов с фальшивой любезностью. — Мы уже уведомили руководство вашего театра.

Это прозвучало как приговор. Ольга почувствовала, как внутри всё холодеет, но лицо осталось непроницаемым.

— Хорошо, — кивнула она. — Позвольте взять сумочку и пальто.

Соколов сделал шаг в сторону, пропуская её к вешалке. Ольга сняла тёмно-коричневое пальто с поношенным меховым воротником — единственное приличное, оставшееся от матери. Рядом на крючке висела потёртая кожаная сумочка. Она проверила содержимое: паспорт, профсоюзный билет, несколько рублей, ключи, носовой платок с вышитыми инициалами. Всё на месте.

Кузнецов стоял у двери, нетерпеливо постукивая носком ботинка по полу.

— Готовы? — спросил он.

— Да, — ответила Ольга, надевая шляпку. — Готова.

В этот момент дверь соседней комнаты приоткрылась, и в щели показалось лицо Лёвы. Он явно слышал весь разговор — стены в старом доме были тонкими. Его глаза, расширенные от тревоги, встретились с глазами Ольги.

Соколов резко обернулся, рука его дёрнулась к внутреннему карману пальто. Лёва замер.

— Это мой сосед, — быстро сказала Ольга. — Лёва, доброе утро. Эти товарищи пригласили меня на беседу. Я вернусь… — она запнулась, — …когда закончу.

Лёва смотрел на неё с отчаянной беспомощностью. Ещё вчера они были так близки. А теперь между ними словно пролегла пропасть.

— Может, вам нужна помощь? — неловко спросил он, обращаясь к Ольге, но глядя на сотрудников. — Я мог бы…

— Всё в порядке, Лёва, — перебила она. — Я скоро вернусь.

Она кивнула ему, вкладывая в этот жест всё, что не могла сказать вслух. Лёва сжал губы и кивнул в ответ.

— Пора, — сказал Кузнецов.

Они спускались по лестнице — Ольга впереди, Кузнецов за ней, Соколов замыкал. Старые ступени скрипели под шагами. У входа в подъезд они столкнулись со стариком Семёнычем, тащившим пустое мусорное ведро. Его глаза расширились при виде Ольги между двумя мужчинами в одинаковых серых пальто. Он прижался к стене, пропуская их, и только когда они прошли, за спинами звякнуло о ступеньку упавшее ведро.

Во дворе ждала чёрная «Победа» — без опознавательных знаков, но с характерной антенной на крыше. Стёкла затонированы. Водитель в кожаной куртке и кепке сидел за рулём, глядя прямо перед собой.

Январское утро встретило промозглым холодом и мокрым снегом. За ночь потеплело, и сугробы осели, почернели, растеклись лужами по асфальту. Дворник в ватнике лениво скрёб тротуар. Где-то громыхал трамвай, люди спешили на работу, втянув головы в плечи.

Соколов открыл заднюю дверцу и жестом предложил Ольге сесть. Она на мгновение замешкалась, оглядываясь на окна дома. В одном мелькнуло лицо Лёвы — бледное, встревоженное. Ольга едва заметно кивнула и села в машину.

Салон был прокурен и пропитан запахом мужского одеколона. Кожаные сиденья потрескались от времени. Кузнецов сел рядом, постучал по перегородке, и машина тронулась.

Они ехали по утренней Москве — мимо старых особняков, переделанных в коммуналки, мимо серых послевоенных домов с лепниной на фасадах, мимо сталинских высоток, вонзавшихся в низкое небо. Город жил обычной жизнью: женщины с авоськами выстраивались у магазинов, рабочие в телогрейках курили у заводских ворот, студенты с портфелями спешили на лекции.

Ольга смотрела в окно, стараясь запомнить каждую деталь. Её спокойствие давалось ценой огромного внутреннего напряжения.

— Курите? — вдруг спросил Кузнецов, доставая пачку «Казбека».

— Нет, спасибо.

— Правильно, — кивнул он, закуривая. — Женщине не идёт. Особенно актрисе.

Он выпустил струю дыма. Ольга поморщилась от резкого запаха.

Машина свернула на проезд Серова, и впереди выросло массивное жёлтое здание с колоннами. Окна верхних этажей отражали серое небо, нижние были занавешены тяжёлыми шторами.

Внутри всё сжалось от страха. Это место имело зловещую репутацию — оттуда редко возвращались с хорошими новостями. Мать рассказывала, как в тридцать седьмом соседа увезли на Лубянку, и больше его никто не видел. А ведь он был партийным работником, верил в систему, ходил на демонстрации…

Ольга почувствовала, как на лбу выступил пот, и незаметно вытерла его краем перчатки. Внешне она оставалась спокойной — годы актёрской практики научили контролировать лицо. Но внутри кипел ад.

Она перебирала всё, что могло заинтересовать органы. Визиты на дачу Кривошеина? Но там бывали куда более высокопоставленные люди. Скандал с матерью Алины? Ольга вздрогнула, вспомнив крики и то, как сотрудники выволакивали женщину под руки. Неужели эта история получила продолжение?

«Победа» притормозила у бокового входа. Водитель вышел и открыл дверь. Ольга глубоко вдохнула и вышла из машины. Мокрый снег падал на лицо, волосы, пальто. Она подняла голову — серое небо в просвете между жёлтыми стенами. Свобода казалась такой близкой и такой недостижимой.

— Проходите, — сказал Соколов, указывая на тяжёлую дверь.

Ольга расправила плечи и направилась ко входу.

Комната для допросов встретила промозглой прохладой. Массивный дубовый стол, два стула напротив друг друга, узкое окно с плотными шторами, пропускающими лишь тусклую полосу света. В углу торшер с зелёным абажуром бросал жёлтый круг на столешницу, оставляя лица в полутени. На стене — портрет Ленина в кепке, с прищуренным взглядом. Рядом герб СССР. В воздухе висел запах табака, смешанный с ароматом канцелярского клея и старой бумаги.

За столом сидел мужчина лет тридцати пяти, разбирая бумаги в папке с грифом «Секретно». Пальцы двигались методично, с выверенной точностью. Лицо — острые скулы, тонкие губы, глубоко посаженные глаза — казалось вырезанным из камня. Ни один мускул не дрогнул, когда он поднял взгляд на вошедшую.

Трофим Терняев молча указал на стул напротив. Ольга прошла через комнату, чувствуя, как каблуки тонут в тишине. Она села, положив сумочку на колени и сложив на ней руки. Спина прямая, подбородок приподнят — поза, отработанная годами на сцене.

— Литарина Ольга Михайловна, тридцать пятого года рождения, актриса театра имени Вахтангова, незамужняя, — произнёс Терняев, не глядя в бумаги.

— Да, это я, — ответила Ольга.

Терняев поднял глаза — светло-серые, почти прозрачные. Этот взгляд она уже видела: у режиссёров на пробах, у чиновников из министерства культуры, у Кривошеина. Взгляд человека, привыкшего препарировать людей.

— Майор государственной безопасности Терняев Трофим Игнатьевич, — представился он. — Вы вызваны для дачи показаний.

Он раскрыл папку и разложил перед собой несколько документов. Каждое движение — выверенное, экономное.

— Вы знакомы с гражданкой Файман Милой Соломоновной?

Ольга ощутила, как внутри что-то сжалось. Мила. Неужели она рассказала о Валентиновке? О «гетерах»? О Кривошеине?

— Да, мы знакомы, — ответила она, выдержав паузу. — Встречались несколько раз на литературных вечерах. Она студентка Литинститута.

— Когда вы видели её в последний раз?

— Позавчера. — Ольга сглотнула. — Мы возвращались с творческого вечера. Было поздно, нас подвезли до дома.

— Кто подвёз? — Терняев сделал пометку в блокноте.

— Не помню точно. Кажется, кто-то из организаторов.

Терняев кивнул, но Ольга заметила в уголках его губ едва уловимую усмешку — не радостную, а понимающую. Так улыбается врач, услышав от пациента первую ложь.

— А гражданку Морозову Алину Петровну вы знаете?

Ольга невольно сжала пальцы на сумочке.

— Да. Она учится в балетной школе. Мы иногда пересекаемся на культурных мероприятиях.

Терняев смотрел на неё несколько секунд, словно давая возможность добавить что-то ещё. Потом открыл другую папку и вынул конверт из плотной бумаги.

— Гражданка Литарина, — голос стал официальнее, — вы когда-нибудь бывали на даче в посёлке Валентиновка, принадлежащей драматургу Кривошеину Константину Кирилловичу?

Ольга почувствовала, как по спине пробежал холодок, но внешне осталась невозмутимой.

— Нет, не бывала. Я не знакома с товарищем Кривошеиным лично. Знаю его только как автора пьес.

— Вот как. — Терняев вынул из конверта фотографию и положил на стол изображением вверх. — А это тогда кто?

На снимке, сделанном скрытой камерой через окно, была запечатлена женская фигура в белой простыне, накинутой на обнажённое тело. Лицо в профиль, но узнавалось безошибочно — Ольга Литарина, с высокой причёской в греческом стиле, с бокалом в руке, на диване рядом с пожилым мужчиной в расстёгнутой рубашке.

Сердце пропустило удар, но актёрское мастерство не подвело. Ольга нахмурилась, всмотрелась в фотографию с выражением искреннего недоумения.

— Это какая-то ошибка, — сказала она с лёгким возмущением. — Снимок нечёткий, но это определённо не я.

Терняев достал ещё одну фотографию и положил рядом. Другой ракурс — Ольга в той же импровизированной тунике, стоящая у рояля, склонившись к сидящему за ним мужчине. Лицо видно отчётливо.

— А это тоже не вы?

— Поразительное сходство, — проговорила Ольга, позволив в голосе прозвучать растерянности. — Но я никогда не была в таком месте. И не знаю этого человека.

— Академика Елдашкина Виктора Степановича вы тоже не знаете?

Имя прозвучало как удар хлыста. Ольга почувствовала, как немеют пальцы, но продолжала держать лицо.

— Я читала о нём в газетах. Крупный учёный…

— 18 октября 1954 года, дача Кривошеина в Валентиновке, — Терняев выложил третью фотографию. — 25 ноября — там же. 14 декабря — там же. 5 января 1955 года — снова там же. У нас десятки подобных снимков, Ольга Михайловна. На них вы, Мила Файман, Алина Морозова и ещё несколько девушек в обществе высокопоставленных лиц. Все даты задокументированы. Все участники идентифицированы.

Он сделал паузу. Потом наклонился вперёд.

— Повторю вопрос: вы бывали на даче Кривошеина?

Ольга молчала, лихорадочно перебирая варианты. Отрицать очевидное дальше бессмысленно, но признаться — подписать себе приговор.

— Я… — начала она, но Терняев жестом остановил её.

— Прежде чем ответите, я должен сообщить вам кое-что важное. — Он закрыл папку с фотографиями и сцепил пальцы. — Гражданка Файман вчера утром была обнаружена мёртвой в своей комнате. Удушение. Убийца не найден.

Ольга почувствовала, как кровь отливает от лица. Мила мертва? Они же виделись позавчера, вместе возвращались с дачи…

— Это какая-то ошибка, — пробормотала она, и растерянность была неподдельной.

— К сожалению, нет, — Терняев говорил спокойно, почти сочувственно. — А вчера вечером совершено нападение на гражданку Морозову. Она в больнице. Состояние критическое.

Пауза.

— А прошлой ночью неизвестный пытался проникнуть в вашу комнату. Если бы не ваш сосед…

Ольга вздрогнула.

— Кто-то методично устраняет свидетелей, — констатировал Терняев. — Сначала Файман, потом Морозова, теперь вы. Закономерность, не правда ли?

Он откинулся на спинку стула. Ольга смотрела на свои руки, сжимающие сумочку, и пыталась осознать услышанное. Мила мертва. Алина в больнице. Кто-то пытался убить и её. Но кто? И зачём?

— Я ничего не знаю об этом, — произнесла она. — Я знакома с Милой и Алиной. Мы вместе бывали в разных местах.

— В том числе на даче Кривошеина, — закончил Терняев.

Ольга вздохнула, качнула головой:

— Никогда не была на даче Кривошеина.

— Вы серьёзно?

— Да. Я с Кривошеином не знакома.

— А литературные вечера? — переспросил он.

— Никогда о таком не слышала.

Терняев перелистнул папку:

— Но на этих снимках вы в античных одеждах. Гетеры — так вы это называли.

— Это не я. Девушка на фото — кто-то другой.

— Вы отрицаете знакомство с Кривошеиным и присутствие на его вечеринках?

— Категорически.

Терняев пододвинул к ней документ. Бумага скользнула по столу.

— У гражданки Файман нашли дневник. Множество имён, дат, обстоятельств. Вы там упомянуты.

Ольга замерла. Перед глазами возникло лицо Милы — тонкие брови, прищуренный левый глаз, привычка кусать губу, когда нервничала. Пальцы сжали сумочку так, что побелели костяшки.

— Мы встречались несколько раз, — она запнулась. — На культурных мероприятиях.

— Тем не менее кто-то убил Милу. И были покушения на других. На вас в том числе.

— Я ничего не знаю об этих событиях.

Терняев склонился над бумагами, потом резко поднял голову:

— А академик Елдашкин?

— Нет. Я никогда не видела этого человека.

— По записям он выделял именно вас.

— Это ошибка. Я не встречалась с академиком.

Терняев скрестил пальцы:

— Вы уверены, что не обсуждали ни с кем гостей Кривошеина?

— Уверена. Я не была на этих вечерах.

Терняев извлёк из папки ещё один документ — лист плотной бумаги с печатями и подписями. Разгладил его ладонью и развернул к Ольге. В углу страницы отчётливо виднелась подпись — её собственная, с характерным росчерком в конце и маленькой точкой над «й», которую она всегда ставила чуть выше, чем положено. Ольга почувствовала, как что-то оборвалось внутри.

— Узнаёте? — голос Терняева прозвучал тише обычного.

Она не отвечала, загипнотизированная собственным почерком на официальном бланке. Заголовок гласил: «Согласие на вступление в литературное общество "Гетера"».

— Согласие… — пробормотала она. — Я не…

— Вы не помните, как подписывали? — закончил Терняев. — Такое случается, когда человек находится под воздействием определённых веществ. Или в состоянии сильного стресса.

Ольга подняла взгляд. В светло-серых глазах майора не было торжества — только внимательное изучение.

Перед внутренним взором возникло воспоминание. Полутёмная комната в квартире Кривошеина на Поварской. Вечер, когда она впервые попала туда — испуганная, растерянная, обманутая обещаниями о прослушивании для новой пьесы. Стакан с шампанским, после которого всё поплыло перед глазами. И потом, под утро, когда голова раскалывалась, а тело ныло от унижения, — папка с документами на столе.

— Подпиши здесь, здесь и здесь, — голос Кривошеина звучал деловито. — Обычные формальности. Все наши девочки подписывают.

Она даже не читала, что стояло в тех бумагах, — просто ставила подпись там, где указывал его толстый палец с перстнем.

— Я… — начала Ольга, и впервые за всё время допроса её голос дрогнул.

— Не нужно объяснений, — мягко сказал Терняев. — Мы знаем, как это работает. Всех вербовали примерно одинаково. Некоторым обещали роли в театре или кино, другим — публикации, третьим — деньги. А потом компрометировали и шантажировали.

Она сглотнула.

— Я не знаю ни о каких «гетерах». Не знаю, что написано в этом документе.

— Верю, — просто ответил Терняев. — Никто из вас не читал этих бумаг. В том и был расчёт.

Он сложил документ и убрал в папку.

— Вы не виноваты, Ольга Михайловна. Вы стали частью системы.

Терняев поднялся, подошёл к окну и отодвинул штору. В комнату проник луч зимнего солнца — тусклый, бледный, но настоящий. Несколько секунд он смотрел на заснеженную улицу.

— Скажите, — не оборачиваясь, спросил он, — вы действительно не знаете, что такое «Гетера»? Кроме очевидной отсылки к античности.

Ольга сжала пальцы на ручках сумочки. Продолжать отрицать? Но её подпись на документе, фотографии, дневник Милы — всё это уже не оставляло пространства для лжи. Она закрыла глаза на секунду, словно переступая через невидимый порог.

— Нет, — тихо ответила она. — Я действительно знаю Кривошеина. Но я не знала, что существует какая-то организация с таким названием.

— Организация, — Терняев усмехнулся, возвращаясь к столу. — Интересное слово. Да, существовала группа девушек, которых Кривошеин использовал. И да, он называл вас «гетерами» — образованные наложницы для элиты, с отсылкой к древнегреческой традиции.

Он снова раскрыл папку, достал несколько фотографий и разложил перед Ольгой. Снимки с дачи в Валентиновке — девушки в белых туниках среди мужчин в расстёгнутых рубашках.

— Но на самом деле, — продолжил Терняев, — это была не просто сеть эскорта. Это была операция по сбору компромата.

Ольга подняла глаза.

— Компромата?

— Именно. Подумайте: на даче Кривошеина собирались чиновники, учёные, деятели культуры. Все приезжали расслабиться, выпить, позволить себе то, что нельзя на публике. А их фотографировали через отверстия в стенах. Записывали разговоры.

Он сложил фотографии, но одну оставил на столе — групповой снимок, где в углу виден силуэт человека с фотоаппаратом.

— Кривошеин работал на определённые круги. На людей, которым нужны рычаги давления. Вы и другие девушки были приманкой. Разменной монетой.

Ольга почувствовала, как кровь отливает от лица. С пугающей ясностью она увидела всю картину — её использовали не просто как тело, а как инструмент в большой игре.

— Мила, — прошептала она. — Поэтому её…

— Да, — кивнул Терняев. — Файман оказалась слишком любопытной. И слишком много знала о том, кто стоит за всей операцией.

— Кто? — тихо спросила Ольга.

Терняев покачал головой:

— Это уже не ваша забота. Скажем так: речь идёт о людях на очень высоких постах. О людях, которые могут отдать приказ — и такие, как Мила Файман, исчезнут без следа.

Ольга судорожно вздохнула.

— А Алина? Почему напали на неё?

— Видимо, она тоже что-то заметила. Или сказала что-то не тому человеку. — Терняев пожал плечами. — А может, просто решили подчистить следы. Вас ждала та же участь. Но вам повезло с соседом.

Лёва. Перевязанная голова, бледное лицо, руки, с неожиданной силой оттолкнувшие нападавшего… Ольга почувствовала прилив благодарности и одновременно — страха за него.

— Товарищ майор, — она подалась вперёд, — скажите честно: нас всех устранят?

Что-то промелькнуло в глазах Терняева — то ли тень сочувствия, то ли проблеск профессионального интереса.

— Всё зависит от того, насколько вы представляете угрозу, — ответил он. — Файман представляла — она вела дневник, возможно, пыталась кого-то шантажировать.

Ольга покачала головой:

— Я ничего не знаю. Я просто делала то, что мне говорили.

— И не задавали вопросов?

— Нет. — Ольга усмехнулась. — В нашем положении вопросы только усложняют жизнь. Мы просто хотели выжить. Продолжать работать. Для Милы — публиковаться, для Алины — танцевать в Большом, для меня — играть на сцене.

Терняев кивнул.

— Именно поэтому я склонен вам верить. Вы не были активной участницей. Просто пешкой в чужой игре.

Он собрал бумаги, сложил в папку и защёлкнул замок.

— Я отпускаю вас, гражданка Литарина. Но имейте в виду: за вами будут наблюдать. Не только мы, но и те, кто организовал «Гетеру». Если они решат, что вы опасны…

Он не закончил.

— Что мне делать? — спросила Ольга, впервые позволив прорваться настоящему страху.

Терняев смотрел на неё несколько секунд. Потом наклонился ближе и понизил голос:

— Будьте осторожны. Не доверяйте никому. Особенно тем, кого давно знаете. Если заметите что-то подозрительное — не геройствуйте. Обращайтесь ко мне.

Он вынул из нагрудного кармана карточку без опознавательных знаков, только с телефонным номером.

— Это номер дежурного. Спросите майора Терняева. В любое время.

Ольга взяла карточку.

— Вы свободны, — сказал Терняев, поднимаясь.

Она встала, сжимая карточку в руке. Слабость накатила волной — колени подогнулись, в глазах потемнело. Она покачнулась, схватившись за край стола.

— С вами всё в порядке? — в голосе Терняева впервые прозвучало что-то похожее на озабоченность.

— Да, просто голова закружилась.

— Понимаю. Сейчас вас проводят.

Он нажал кнопку на телефоне, и в комнату вошёл молодой сотрудник в форме.

— Проводите гражданку Литарину на выход.

Ольга направилась к двери, но у выхода обернулась:

— Скажите, товарищ майор… — она запнулась. — Вы действительно считаете, что мы не виноваты? Что мы просто часть системы?

Терняев смотрел на неё своими прозрачными серыми глазами — без осуждения, без сочувствия, только с усталым пониманием.

— Мы все — часть системы, Ольга Михайловна. Некоторые её создают, некоторые обслуживают, а некоторые становятся жертвами. Вопрос в том, когда человек понимает, какая роль ему досталась. И что он после этого делает.

Она кивнула и вышла из комнаты.

Процедура выхода оказалась почти такой же сложной, как и вход. Проверка документов, заполнение бланков, несколько постов охраны.

И вот тяжёлая дверь открылась, и Ольга вышла на улицу. Январское небо над головой казалось низким и тяжёлым. Морозный воздух обжёг лёгкие. Мимо спешили прохожие, не глядя на женщину у входа в здание КГБ. Проехал трамвай, звякнув на повороте.

Обыденность окружающего мира показалась нереальной. Как могут люди спешить по своим делам, когда Мила мертва, Алина в больнице, а она сама едва избежала их участи?

Она сделала первый шаг — и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Буквально: ноги скользнули по обледенелому тротуару, и Ольга едва удержала равновесие, схватившись за перила.

Это простое происшествие вернуло её к реальности. Мир не рухнул. Земля по-прежнему тверда под ногами, даже если покрыта льдом. И ей нужно жить дальше.

Ольга выпрямилась, расправила плечи и двинулась вдоль улицы. Каждый шаг выверен и спокоен, словно у актрисы, выходящей на сцену. Лицо — невозмутимая маска, голова поднята, походка уверенная.

Никто из прохожих не догадался бы, что происходит внутри. Не увидел бы ни страха, ни отчаяния, ни лихорадочных мыслей, мечущихся в поисках выхода.

Она шла вперёд — одинокая фигура в толпе, с безупречной осанкой, с застывшей улыбкой. И с каждым шагом внутри нарастала буря — страх, гнев, боль и странное, почти неприличное облегчение от того, что не её, не её выбрала смерть.

Москва жила своей жизнью, равнодушная к маленьким человеческим трагедиям.

А Ольга продолжала путь — потерянная, но не сломленная. Её ждал долгий день, а потом ещё более долгая ночь, когда всё услышанное придётся осмыслить. Но пока она просто шла вперёд.

Только карточка с телефонным номером в кармане пальто напоминала, что всё случившееся не было сном. И что игра ещё далека от завершения.