Последние две недели дались Шахрину непросто. Пока бросаешь уголек в кочегарке, еще так сяк, но стоит появится на жилой палубе, то хоть святых выноси. Одни насмехаются, другие пристают с расспросами про то каковы черные девки в любви и правда ли, что у них естество поперек? И что самое главное, в морду никому нельзя дать! Потому как господин старший механик Генрих Христофорович Мюллер строго настрого предупредил, что еще один залет и Ивану с Петером небо с овчинку покажется. Ну во всяком случае, Ванька его так понял.

Но это еще полбеды, хуже, когда окажешься наверху. Во-первых, переселенцы они еще хуже моряков. Мужики ржут, бабы смотрят так, будто он им еще о прошлом годе задолжал, а не отдает, а те, у кого есть дочери и вовсе волками косятся. Во-вторых, оркестр…

Нет, музыку Иван искренне любил и играть ему по-прежнему нравилось, но… ее высочество Анастасия Александровна, дай ей бог здоровьишка, в неизбывной своей доброте, разрешила ему к Габриэле заходить и даже отпускала их погулять на верхнюю палубу… вот только забыть спросила, оно Шахрину надо?

Нет, девка она, конечно, справная и поет хорошо, но ведь по-русски ни бельмеса не понимает! Смотрит и смотрит, иногда говорит что-то по-своему непонятное. Конечное дело, случись такая оказия где-нибудь в деревне, Ванька быстро нашел чем с ней заняться, но не у всех же на виду? И потом, кто их высочеств в особенности императорских знает, вдруг прикажут Ваньке жениться? Свят-свят спаси и помилуй, он еще молодой погулять хочет.

Опять же, доктор, его высокоблагородие надворный советник Смирнов битый час рассказывал всей команде про всякие болячки, которые от общения с девками в иностранных портах случаются. И хотя про Габи ни слова не промолвил, все поняли о ком речь и только что пальцами на Шахрина с Люттовым не показывали.

Между тем, погода с каждым днем становилась все холоднее. И если Ивану в его кочегарке было тепло, то переселенцы стали мерзнуть. И хотя печи в их кубриках имелись, угля им никто не давал. Ибо пополнить запасы тут было негде.

К счастью, эскадра часто делала остановки, во время которых к берегам тут же отправлялись шлюпки на предмет заготовки дров. В одну из таких экспедиций отправили и двух неразлучных товарищей. Одетые в бушлаты моряки дружно навалились на весла и скоро их баркас ткнулся в песчаный берег. Деревья в стоящей неподалеку роще оказались совсем незнакомыми, что, впрочем, совсем не помешало вооруженными топорами и пилами матросам быстро заготовить достаточное количество дров. Вот только даже на вид чурбаки и поленья были насквозь сырыми, напитанными влагой и оттого тяжелыми, но что еще хуже, наверняка в печках дадут мало тепла. По крайней мере если их не высушить. Пока же они были заняты делом, командовавший баркасом гардемарин де Ливрон попытался подстрелить какую-нибудь дичь.

Стрелком он, правда, оказался неважным и утка от него улетела, однако звук выстрела привлек неожиданных гостей. На небольшую возвышенность неподалеку от пляжа, где причалил баркас вдруг выехали несколько верховых самого злодейского вида. Одеты в какие-то цветастые накидки, но с оружием. Иссиня-черные волосы всклокочены, причем у некоторых в них вставлены перья. Рожи смуглые и смотрят недобро.

— Индейцы! — восторженно ахнул гардемарин.

Матросы, правда, его радости не разделили и недолго думая похватались за предусмотрительно прихваченные с собой ружья.

Некоторое время аборигены и пришельцы пристально наблюдали друг за другом, не проявляя, впрочем, признаков враждебности. Но потом кто-то из русских углядел, среди патагонцев кого-то с чрезмерно, по его мнению, длинными волосами и крикнул.

— Ванька, глянь! Девка индейская, хватай ее и тащи на пароход!

Ответом ему был гомерический хохот всех присутствующих, кроме может быть самого Шахрина. Местные же, видя, что пришельцы смеются, по всей видимости решили, что они люди может и не опасные, но какие-то странные и гикнув во все индейское горло сорвались с места, после чего в мгновение ока умчались прочь.

Как оказалось, подобные встречи не были редкостью, но, к счастью, обходились благополучно. А как-то раз особенно предприимчивый ревизор с фрегата «Бесстрашный» ухитрился даже купить у местных пару коров, обошедшихся ему в фунт табака и два одеяла.

26 мая 1857 года в День Святой Троицы на всех судах эскадры состоялись торжественные богослужения, а на «Константине» помимо всего прочего и концерт для всей команды. Играть на верхней палубу было довольно зябко, но музыканты старались, а собравшиеся вокруг них матросы и переселенцы внимательно слушали. А потом вышла вперед Габи и спела на своем языке какой-то псалом. Да так красиво и жалостно, что даже славящийся своей непримиримостью ко всем иноверцам иеромонах отец Василий не стал супротивничать, а слушал как завороженный. Многие так расчувствовались, что, не скрываясь плакали.

— Видать хлебнула девка с шила патоки, — выразил всеобщее настроение Воронихин.

С тех пор отношение к беглой рабыне совершенно переменилось. Переселенцы перестали смотреть косо, а матросы отпускать соленые шуточки. По крайней мере вслух. Что же касается отца Василия то он решил непременно спасти душу «рабы божией Гаврюши» и окрестить ее в истинную веру. Но агитировать почему-то стал не ее и не великую княгиню, а Шахрина.

— Попомни мое слов, Иван, — без обиняков заявил он кочегару. — Сгубишь ты свою бессмертную душу!

— Чегой то? — искренне удивился тот, поскольку с момента ухода в плавание не пропускал ни одной службы и всегда подходил к причастию. Если конечно не стоял в это время на вахте.

— А того! Рядом с тобой невинная душа мается вдали от света истинной веры, а тебе и горя мало!

— Это вы, отче, про Петьку что ли? — прикинулся дурачком Шахрин. — Так лютеранами быть у нас вроде не возбраняется?

— Нынче я не про Люттова речь веду, — с совершенно не свойственным ему смирением продолжил священник, — хотя и ему покаяться в грехах не помешало бы, а про юную деву во тьме невежества пребывающую, несмотря на то, что душа ее к свету тянется!

— А что касаемо Габи, — построжел голос юного кочегара, — так я ей не муж, чтобы о душе ее печалиться!

— Вот примет истинную веру и обвенчаю вас! — многообещающе улыбнулся поп и Ванька со всей ясностью понял, что пропал…

Между тем, бескрайние равнины Патагонии остались позади, теперь по берегам пролива высились высокие, суровые горы и вскоре их путь стал проходить в настоящем ущелье между Андами. Добывать дрова становилось все сложнее, покупать скотину было не у кого, но экспедиции на берег все равно продолжались. Господа офицеры описывали окружавшую их местность, матросы гребли и одновременно искали, чем можно поживиться.

Гардемарин де Ливрон, на баркас которого снова попали Ванька с Петькой, напряженно вглядывался в еще не рассеявшийся до конца туман, пытаясь найти какое-нибудь удобное место для того, чтобы пристать к берегу.

— Весла! — тихо скомандовал гардемарин, и шлюпка осторожно двинулась вперед. — Посмотрим, что о чем тут испанцы молились, а англичане ругались.

— Почему так, вашбродь? — не удержался от вопроса Шахрин.

— Видишь ли в чем дело, братец, — усмехнулся будущий офицер. — Испанские названия в этом проливе божественные. Острова: Мадре де Диос, то есть Богоматери, и Сан-Антонио. Проливы Тринидад или по-нашему Святой Троицы, Консепсьон (Святого Зачатия), Иносентес (Невинных), не говоря уж о мысах Благодати и Провидения. А у англичан напротив Famine, Desolation, Dislocation, Last Hope. Что по-русски означает: Голод, Запустение, Разруха, Последняя надежда, вот что сие означает. Вот и выходит, что испанцы молились, а британцы ругались!

— Ишь ты, — покачал головой любознательный кочегар.

Оказавшись на берегу, матросы бросились заготавливать дрова, а гардемарин с увязавшимся за ним Шахриным, попробовали пройти дальше в надежде настрелять дичи. Для чего мичман прихватил с собой отличную немецкой выделки двустволку марки Зауэр. Уж в этом Ваня разбирался, глаз был наметан. Вскоре в глубине острова раздались выстрелы.

— Опять их благородие птиц пугает, — хихикнул острый на язык марсовой Хлебушкин, хорошо знавший, что числившийся младшим штурманом Андрей де Ливрон очень плохо стреляет.

— Это не твоего ума дело! — оборвал его Воронихин. — Пили давай!

— Слушаюсь, господин машинный унтер! — не без яда в голосе отозвался Хлебушкин, особо подчеркнув слово «машинный», поскольку подобно многим строевым матросам относился к «мазуте» с предубеждением.

— Потолкуй мне еще, марсовой, — без особой злости хмыкнул унтер-офицер, успевший за долгую службу и по мачтам побегать, и в сражениях поучаствовать, отчего на мнение такого салажонка как Хлебушкин ему было глубоко наплевать.

Примерно через пару часов, когда дрова были уже не только заготовлены, но и сложены на баркасе, де Ливрон с Шахриным вернулись. Причем и у офицера на ягдташе и у матроса в руках было по несколько птиц самого разного размера и расцветки.

— Удачно поохотились, вашбродь? — подобострастно заметил Хлебушкин.

— Да. Спасибо. — смущенно буркнул будущий офицер. — Некоторым образом повезло.

На пароходе, слегка уставшие от хоть и обильной, но однообразной пищи офицеры, встретили юного гардемарина, как триумфатора. Один из трофеев достался и его спутнику.

— Нешто де Ливрон дал пострелять? — понимающе хмыкнул Воронихин.

— Хорошее ружьецо, — кивнул Иван. — К нему бы еще руки прямые. Цены б не было!

— Что хоть за птица-то?

— А бес ее знает! Но вроде жирная. Нынче вечером запечем в кочегарке, да и разговеемся всей артелью. Рому-то найдется, господин унтер?

— Ради такого дела, как не найтись.

Примерно на пятый день такого неспешного путешествия эскадра достигла порта Тамар. Несмотря на громкое название это был небольшой поселок на берегу довольно обширной по здешним местам бухты, способной дать укрытие всем русским кораблям. В другое время ни Лихачев, ни великий князь наверняка не стали бы делать остановки, но поднялся ветер, началась метель и начальство сочло за благо дать перед выходом в океан короткий отдых.

Никаких достопримечательностей в этом глухом углу самой отдаленной из всех чилийских провинций не имелось, да если бы и были, никто не захотел их посмотреть. Возможности пополнить запасы угля и провизии тоже не случилось, разве что рыбаки были готовы продать некоторое количество своего улова. Что любопытно, все попытки русских моряков рыбачить во время стоянок окончились ничем. Местные рыбы категорически не желали попадаться в их сети или пробовать наживку. Поэтому даже это убогое предложение было встречено с благодарностью и на ужин у всей эскадры была уха.

Утром же небо совершенно очистилось, выглянуло солнце и поднявшие пары корабли, дав на прощание гудок, дружной вереницей потянулись по каналу Смита к океану. Канал этот иногда сужался до той степени, что казалось будто эскадра идет по реке, омывающей с одной стороны отвесные скалы, а с другой имеющей кучу мелких островков, заросших густой растительностью. Все это время вперед смотрящие внимательно следили за удивительно прозрачной водой, в которой тем не менее иногда появлялись заросли «кельпа» — морской травы явно указывающей на находящиеся рядом подводные скалы.

А потом случилось настоящее чудо. Узкий проход начал все более расширяться и через несколько часов неспешного хода эскадра вышла на простор Великого океана. Погода сразу улучшилась, буксирующие своих парусных собратьев пароходы смогли наконец не только избавиться от утомительной ноши, но и сами поднять паруса. Вышедший на верхнюю палубу Шахрин с жадностью вдыхал в себя воздух, который, казалось, даже пах по-другому. Иначе чем в Атлантике.

Оглянувшись он видел, что на шкафуте стоит великокняжеская чета, за их спинами толпятся офицеры, а любимец всей команды Николка забрался по вантам на рею и что-то кричит, размахивая бескозыркой.

— Вот чертенок! — усмехнулся Ванька. — Даже отца не боится…

— Кажется, майн фройнд, — заметил вышедший наружу вслед за ним Петер, — мы проделали уже половину пути. Надо думать, что делать дальше.

— Чего думать-то? — пожал плечами Шахрин. — На Аляску приедем, там и будем думать.

— Иван ты правда хочешь быть охотник? — высоко поднял бровь голштинец.

— А чего нет то?

— Ну не знаю. Ты есть хороший музыкант и мог бы зарабатывать на концертах большие деньги. Тем более, что у нас теперь есть солистка.

— Петька, сто чертей твоей бабушке! Хоть ты душу не трави…

— Я говорил, что это плохая идея, — ухмыльнулся немец, — но ты не стал меня слушать. Впрочем, нет смысла горевать от того, что уже сделать. Надо жить дальше!

— И что ты предлагаешь? Выступать в портовых кабаках?

— Лучше иметь свой кабак. Или даже ресторан. Большой, шикарный. С гостиницей. Я буду вести дела, ты играть на аккордеон, Габи петь…

— Где столько денег взять? — поморщился от очередного упоминания мулатки Шахрин.

— Знаешь, — с видом заговорщика подвинулся к нему Петер. — Я тут кое-что разузнать….

— Разузнал, — машинально поправил его Ванька.

— Ну подслушал, — пожал плечами Люттов. — Оказывается на Аляске есть золото!

— С чего ты взял?

— Я же говорю, услышал. Все думали, что гроссергерцог Константин немножко, как это, чудит. Но он все точно рассчитал. На Аляска есть золото, он будет его добывать, и через пять лет вернется в Европа миллионером!

— Тебе то с того, какая корысть?

— Я тоже хотеть быть миллионером!

— Губа не дура. Только кто ж нам даст то золото?

— Ты сам всегда говоришь, что человек вольный. Я тоже. Нам необязательно становится охотниками.

— Хочешь копать золото?

— Можно и копать. Но я думаю, что больше всего, после гроссергерцога, конечно, заработает тот, кто будет продавать золотопромышленникам лопаты.

— Лопаты?

— И вообще все! Продовольствие, порох, всякие припасы. Кто устроит маленький кабачок, в котором добившиеся успеха копатели смогут немножко отдохнуть и потратить свое золото. Выпить шнапс, покушать вкусный бифштекс, послушать музыка. Ты будешь играть…

— Петька еще одно слово про Габи и я тебе сам морду набью!

— Да к черту твоя Габи. С такими деньгами можно устроиться везде, и иметь любых женщин! Подумай, Ваня. Время еще есть…