Говорят, что матросская жизнь, а кочегары они тоже матросы, очень похожа на морскую нательную рубаху. Одна полоса белая, другая темная, да обе грязные! — так рассуждал Ванька, получив в наказание за участие в драке двухнедельный запрет сходить на берег. По-хорошему оно бы и ничего! Денег в кармане больше останется, потому как Нью-Йорк город веселый и не захочешь, а потратишься. Одна беда, гармошку он так и не купил, а иметь музыкальный инструмент парню очень хотелось.

— Шахрин, гудок тебе в ухо и морского ежа подмышку! — отвлек его от грустных мыслей старший машинный унтер-офицер Воронихин, — Где тебя черти носят?

— Здесь я, — вытянулся кочегар.

— То-то что здесь! — ухмыльнулся унтер, придирчиво осматривая форму вольнонаемного и придя к выводу, что все в порядке, и распорядился. — А сейчас ноги в руки и дуй на великокняжескую палубу.

— Зачем? — изумился Ванька, ни разу за время службы там не бывавший.

— Там скажут зачем, — отмахнулся Воронихин и пошел дальше.

Великокняжеской на «Константине» называли кормовую часть пассажирской палубы, где располагались капитанский салон и каюты первого класса, занятые в походе его высочеством, членами его семьи и приближенными.

— Куда прешься? — строго посмотрел на молодого матроса часовой — коренастый седоусый морской пехотинец с револьверной кобурой на поясе и двумя крестами на груди: георгиевским и аландским.

— Дык это…

— Семенов, пропусти его! — приказал офицер, в котором Ванька не без испуга признал начальника охраны великого князя поручика по адмиралтейству Воробьева.

— Слушаюсь! — вытянулся ветеран и взглядом показал Шахрину куда идти.

Не прошло и минуты, как кочегар оказался в роскошно обставленном салоне. Пол устлан мягчайшим персидским ковром, на который было страшно ступить своими прогарами [1]. На стенах висели картины, изображавшие разные морские виды, а в углу стоял сверкающий лаком белый рояль, за которым сидела сама великая княгиня, перебиравшая пальцами по клавишам. Лившаяся из-под них музыка оказалась такой завораживающей, что он не решился прервать ее докладом, а стоял и внимательно слушал, впитывая всем своим существом каждый звук. Да так увлекся, что даже когда прозвучал последний аккорд, так и продолжал стоять у двери не смея пошевелиться.

— Тебе нравится? — мягко улыбнувшись, спросила она.

— Ага, — с трудом сглотнув подступивший к горлу ком, кивнул Ванька.

— Я слышала, ты хотел купить себе музыкальный инструмент?

— Га-гармошку, — выдавил из себя начавший почему-то заикаться Шахрин.

— Умеешь играть?

— Маленько, — застеснялся парень.

— Покажешь?

— Так ить…

— Я не знаю, какую именно ты хотел, поэтому взяла на себя смелость взять эту, — сдернула салфетку со стоящего на невысоком столике инструмента.

Это была гармонь, но какая! Покрытые черным лаком деревянные деки, блестящие перламутром пуговки кнопок и золотая надпись «FranzWalter».

— Это хроматический кнопочный аккордеон [2], — пояснила Анастасия Александровна. — Сейчас в Европе уже делают клавишные, но до Америки они еще не добрались. Попробуй, сыграй…

Все еще не верящий своему счастью Ванька продел руки в плечевой ремень и, пробежавшись пальцами по кнопкам, растянул меха. Первые выдавленные из инструмента звуки оказались прямо скажем не слишком музыкальными, но потом Шахрину удалось изобразить что-то отдаленно напоминающее мелодию русской плясовой. Причем чем дольше он играл, тем больше осваивался…

— Скажи мне, Иван, — продолжая благожелательно улыбаться, спросила княгиня. — Ты слышал, что я открыла школу для матросов и переселенцев?

— Ага, то есть так точно, ваше императорское высочество.

— Отчего же сам не ходишь?

— Дык я это, грамотный. Читать могу, писать хоть и непривычен, а то же сумею.

— И дроби знаешь, — прыснула вспомнившая первую встречу Стася.

— Так точно. Знаю.

— Но может быть, ты хочешь узнать нотную грамоту?

— Это как?

— Видишь ли, музыку как человеческую речь можно записать на бумаге, и потом всякий знающий человек сможет ее сыграть.

— Ишь ты премудрость какая, — озадаченно посмотрел на великую княгиню начавший осваиваться Ванька. — Только я ведь простой кочегар. На что оно вам?

— Сегодня кочегар, а завтра кто знает? Видишь ли, путешествие нам предстоит долгое и народу, чтобы не заскучать, нужно какое-то развлечение. А лучше музыки пока еще никто ничего не придумал. И я подумала, что будет очень хорошо собрать людей, умеющих играть на музыкальных инструментах, и время от времени устраивать небольшой концерт. Как полагаешь?

— Хорошее дело, — сходу, без тени раздумий поддержал затею вельможной барыни Шахрин.

— К тому же скоро будет праздник Нептуна.

— Это святой такой?

— Не совсем. То есть это, конечно, языческий бог — покровитель моряков. И когда корабль пересекает экватор, в честь него устраивают шутливый праздник.

— Чего пересекает? — озадаченно посмотрел на великую княгиню Ванька, не слишком понимавший за какой надобностью православным христианам славить языческого бога?

— Я тебе потом объясню, — вздохнула сообразившая, что немного перебрала с количеством информации, Стася. — А сейчас скажи, ты хочешь учиться музыке?

— Да за такую гармонь… только мне ведь еще и вахты стоять…

— Аккордеон в любом случае твой. Это подарок от Константина Николаевича за оказанную услугу. А что до службы, ты ведь не все время у котлов?

Какую такую услугу он оказал самому генерал-адмиралу, Ванька так и не понял, но за подаренную гармонь был готов хоть звезду с неба, хоть черта морского со дна достать. А что же до обучения, то он и без того любую свободную минуту стал посвящать игре. И если поначалу получалось у него прямо скажем не очень, то уже к концу недели он мог запросто сыграть «барыню» или «камаринского», отчего стал очень популярен как среди команды, так и среди переселенцев.

Что же касается уроков от великой княгини, то Шахрин оказался весьма способным учеником и быстро разучил несколько романсов. Товарищам они, впрочем, не слишком нравились, потому как музыка господская, зато господа офицеры слушали Ваньку с удовольствием и даже приглашали сыграть в кают-компании. Особенно нравился им романс «После битвы» из Греческого цикла Николая Щербины и Александра Гурилева.

Не слышно на палубе песен,

Эгейские волны шумят…

Нам берег и душен, и тесен;

Суровые стражи не спят.

С чувством выводил Шахрин, собирая заслуженные аплодисменты от восторженных зрителей. И только я не удержался от замечания.

— Отчего же? — удивленно посмотрела на меня Стася.

— Ну-ка, братец, сыграй еще раз, — усмехнувшись, велел я, и неожиданно для всех запел.

Мелодия, в общем, была та же, и даже некоторые рифмы совпадали, но песня совсем другой. Не о греческих корсарах и их битвах с османами, а о простых русских моряках. И что особенно поразило Ваньку, про таких, как он, кочегаров.

"Товарищ, я вахту не в силах стоять, —

Сказал кочегар кочегару, —

Огни в моих топках совсем не горят,

В котлах не сдержать мне уж пару.

Нет ветра сегодня, нет мочи стоять,

Согрелась вода, душно, жарко,

Термометр поднялся аж на сорок пять,

Без воздуха вся кочегарка."

Успех песни был такой, как будто перед господами офицерами выступил прославивший эту песню, но еще не родившийся Федор Шаляпин.

— А у тебя, оказывается, приятный голос, — как будто впервые меня увидев, проговорила Стася. — Отчего ты мне раньше не пел?

С тех пор эта песня стала любимой не только для Шахрина, но и для эскадры Тихого океана, а потом и всего нашего флота. Сам же Иван с удовольствием играл не только для господ, но и для своих товарищей после вахты. И конечно же в созданном стараниями великой княгини оркестре.

После одного из таких концертов искренне привязавшийся к Шахрину Воронихин отозвал его в сторону и, вдумчиво оглядев, сказал.

— Артист ты, Ванька, жаль только с погорелого театру!

— Чего так, Лука Иванович?

— А того, что баловство оно твоя музыка. На гармошке твоей на завалинке по вечерам играть хорошо, все деревенские девки твои будут, а в жизни человеку специальность надобна!

— Не возьму в толк, куда вы клоните?

— Тебя великая княгиня в школу звала?

— А вы почем знаете?

— На то я и унтер, чтобы все знать. А ты, дурень, отбоярился, мол, и так грамотный!

— Так я и есть грамотный!

— Дурень ты и боле ничего! Тебя грамоте кто учил?

— Дядька Никодим, камердинер нашего барина.

— Вот! А тут школа. Да не абы какая, а великой княгини Анастасии Александровны — супружницы самого его императорского высочества генерал-адмирала Константина Николаевича! Понимаешь?

— Нет.

— Тьфу ты, в бога душу мать и царицу небесную, прости меня Господи! Принесло норд-вестом межеумка! Ты знаешь, как я до кондуктора дослужился?

— Да откуда ж мне знать, служили долго, наверное.

— Ну да, двадцать пять годов это тебе не шутка, — протянул Воронихин, но тут же спохватился и продолжил гнуть свою линию. — Таких ветеранов по всему Питеру хоть улицы мости. А я человек ученый. Школу морских квартирмейстеров закончил, не абы что. Все науки превзошел, через то и в люди вышел!

— А я-то тут при чем?

— При том, что мне за тридцать было, когда учиться начал, а тебе, дундуку, и двадцати нет. Сейчас ты кто? Кочегар. Не бог весть, какая должность, а сноровки требует. А не будешь дураком, в масленщики выйдешь, а там и до машиниста недалеко. Глядишь, к действительной службе с профессией обзаведешься, таким прямая дорога в унтера. А с образованием то и в юнкера, а там до офицера рукой подать.

— Погоди, Лука Иванович, — решительно возразил сообразивший, наконец, куда тот клонит, Шахрин. — Я человек вольный. В кочегарах пока до Аляски не дойдем, а там сойду на берег и поминай как звали. Переселенцы призыву не подлежат.

— Ну и на кой черт тебе та Аляска? — рассердился Воронихин. — Там знаешь, какие морозы? А тут всегда сыт, в тепле и нос в табаке!

— Благодарю покорно, — решительно отказался Иван, — а мне такой судьбы и даром не надо и за деньги не требуется.

— Ну и дурень!

— Уж каков есть.

— Эх, Ванька, помяни мое слово, локти кусать будешь!

В отличие от Воронихина, Петер Люттов считал, что его русскому другу очень повезло, и даже пожелал присоединиться к их оркестру.

— Майн фройнд Йоганн, — без обиняков попросил он у приятеля. — Ты есть составить гёнешафт, как по рюсски? Покровителство, ферштейн?

— Чего?

— Я тоже любить музыка и хотел бы играть с вами. Попросишь за меня его высочество?

— Так ты ж ни петь, ни свистеть не умеешь? — озадаченно посмотрел на него Ванька.

— Найн! — возмутился Петер. — Я есть очень карашо отбивать ритм в бубен и барабан.

— Так это любой дурак может!

— Вот я буду этот дурак, — ничуть не смутился бойкий голштинец. — Кто-то же должен?

— Ну ладно, — решился испытать товарища Шахрин. — Помнишь, мы в Гаване слышали уличных музыкантов. Там еще негра на сдвоенном барабане стучал. Сможешь повторить?

— Хм, — задумался Петер, а потом перевернул котелок и довольно точно изобразил слышанный на берегу замысловатый ритм.

— Ишь ты, — улыбнулся Ванька, после чего взялся за аккордеон и выдал запомнившуюся латиноамериканскую мелодию.

Петер тут же подхватил и вскоре у них получился настоящий номер, который они и разыграли перед ее высочеством.

— Браво! — захлопала в ладоши великая княгиня. — Просто прекрасно.

— Покорнейше благодарим, Анастасия Александровна!

— Погоди-ка, вы со своим другом один раз слышали эту мелодию на берегу и запомнили ее?

— Ну так, дело-то нехитрое.

— Бог мой, Ваня. А ведь у тебя абсолютный слух! Ты настоящий талант, тебе же учиться надо!

«Снова-здорово» — поморщился про себя Шахрин. — «Чего вы все меня учить вздумали?»

Но вслух сказал лишь:

— Ваше высочество, так возьмете Петьку в оркестр?

— Возьму, конечно, — улыбнулась Стася. — Если обещаешь, что будешь учиться!

— А я чего? Вот отстою вахту и сразу начну! Завтра. А пока дозвольте идти.

— Ступай, если хочешь. Но я с тобой не закончила!

Добившиеся своего матросы неуклюже поклонились, после чего дружно побежали к себе вниз, топоча по палубе прогарами.

— Их быть твой должник, Йоганн! Данке шон! — с чувством поблагодарил товарища Петер, как только они остались одни.

— Битте… — немного растерянно ответил Ваня, не понимающий, откуда у рыжего немчика такая буря восторгов, — одно в толк не возьму, на кой черт оно тебе надо?

— Мы же не будем служить здесь вечно? — пожал плечами Люттов. — А музыка — это очень кароший дело. Ты, Ваня, как это… настоящий виртуозе! Ты можешь играть на свой хармоника. А я буду твой унтернеймер. Антреперенер. Вот! Мы заработаем куча денег! Будем богаты.

— Вон оно как, — ухмыльнулся понявший, откуда ветер дует, Шахрин. — Раз мы разбогатеем, может ты мне прямо сейчас тот доллар, что еще в Нью-Йорке занимал, вернешь?

— Майн фройнд Йоганн, — приобнял его за плечо Петер. — Что есть айн доллар, когда перед нами такой, как это… першпектифф!

Пока наша маленькая эскадра двигалась на Юг, а Стася разрывалась между школой и оркестром, я потихоньку планировал свои действия. Впереди нас ждало рандеву с Лихачевым в городе хрустальной мечты Остапа Бендера с загадочным и звучным именем Рио-де-Жанейро. Полтора миллиона человек и все поголовно в белых штанах… Разумеется, народу там сейчас поменьше, равно как и достопримечательностей. Статуи Христа Искупителя и то нет. Есть только много-много диких обезьян и чертова прорва донов Педро.

Один из этих самых Педров является ни много ни мало целым императором Бразилии, с которым хочешь не хочешь, а придется встретиться. Все-таки монарх из довольно-таки древней династии. Можно сказать, потомок самого Гуго Капета!

Вот только не очень и представляю, о чем с ним говорить. Он всего на два года старше меня. Императором стал еще в детстве после отречения отца, вздумавшего вернуться в Португалию и свергнуть собственного брата. Самостоятельно правит уже более пятнадцати лет и добился немалых успехов. Проводит либеральную политику. Утихомирил оппозицию, подавил восстание в провинции Пернамбуку и выиграл войну с Аргентиной. Даже странно, что его в конце концов свергли.

Торговых сношений с Россией практически нет. Можно, конечно, договориться о прямых поставках кофе, но у нас больше любят чай. Выпросить семена гевеи? Так ведь не дадут! Украсть самому… а зачем? В наших широтах она расти не будет, разве что на Гавайях попробовать. Сейчас это независимое и довольно-таки дружественное к России королевство. Но дело это, в смысле кража семян, очень непростое. Англичанам для этого понадобилась целая спецоперация.

Вот черт, опять сыны Альбиона! Интересное дело, куда в глобус не ткни, обязательно попадешь либо в британскую колонию, либо в зону их экономических интересов, либо в страну должника. В Латинской Америке им должны вообще все! Сколько бы САСШ ни декларировали Доктрину Монро, островитянам на это плевать.

Лондон буквально оплел континент своими сетями, планомерно душит кредитами, вынуждая поставлять в Европу сырье и покупать, желательно беспошлинно, то есть по самым низким демпинговым ценам, промышленные товары. Еще одним мощным средством влияния был британский «культурный империализм». Правительство не жалело средств на поддержание образа британцев. Их «цивилизацию» можно было свести к чеканному лозунгу: «чистота, красота и порядок».

В глазах «аборигенов» островные джентльмены с их аккуратностью, чопорностью, деловитостью действительно становились образцом для подражания. В итоге эта тихая культурная экспансия дала Великобритании больше, чем большинство войн. И с этим надо что-то делать…

— Ваше императорское высочество, — заглянул ко мне странно улыбающийся посыльный.

— Чего тебе? — не слишком любезно посмотрел я на матроса.

— Там господин капитан просют вас пройти на мостик!

— Ладно, сейчас приду. А где Анастасия Александровна?

— Ее высочество уже там.

Быстро поднявшись по трапу, я вышел на верхнюю палубу и едва не остолбенел от неожиданности. Передо мной восседал на пушечном станке какой-то мужик в вывороченном тулупе, с длинной седой бородой из белой пакли, на голове у него красовалась картонная корона, в руке трезубец настоящего владыки морей, а вокруг него несколько матросов с лицами, перемазанными жженной пробкой, изображавших по всей видимости чертей или морских коней, запряженных в его колесницу.

— Я есть морской царь Нептун! — пробасил подозрительно знакомым голосом ряженый. — И требую доклад по всей форме. Какого царства ваше судно и куда путь держите⁉

— Мы что, на экваторе? — сообразил я, наконец.

[1] Прогары — одно из названий матросских ботинок. Хотя в указанное время, уставной обувью на флоте были сапоги.

[2] По внешнему виду кнопочные аккордеоны напоминали современные нам баяны, появившиеся в конце XIX века.