16 апреля 1931 года

Лондон, Англия

Неужели с тех пор, как я прочитала письмо с угрозой, миновали целые сутки? Ей-богу, понятия не имею, но, когда я бросаю взгляд за окно, на улице уже вновь сумерки. Какое странное ощущение: я как будто пришла в себя после ужаснейшего помрачения сознания, да вдобавок еще и голова раскалывается, словно накануне я перебрала спиртного.

Первой мой реакцией на шантаж было пропустить стаканчик. Поведение, прямо скажем, не слишком добродетельное и отнюдь для меня не характерное, но потрясение, которое я испытала, вкупе со страхом за Джона буквально раздавили меня, так что лишь притупляющий чувства алкоголь и был способен внести хоть какую-то ясность в мысли. Из хмельных напитков в квартире имелся только односолодовый виски: Мак привез его с шотландской винокурни близ своего родного города. Как правило, я всячески избегаю употреблять сей напиток, ввиду его исключительно сильного воздействия на мой организм, но на этот раз, за отсутствием вина, ликера или чего-нибудь подобного, осушила целый стакан. А потом и еще один.

Последнее, что я более или менее четко помню, это как в сгущающихся сумерках сидела в комнате на диване со стаканом в руке и таращилась на письмо. Еще в памяти запечатлелась расплывчатая картина, как я бреду в уборную, после чего падаю на кровать. Вот только в тот момент было светло, а сейчас опять темнеет. Похоже, я проспала целый день – вернее, если не кривить душой, провела его в отключке.

Не без усилий усаживаюсь в постели. В висках стучит, но в остальном я как будто в порядке. Вот только одета по-прежнему в халат. «Просто позор для приличной женщины», – пеняю я себе. Хотя понять меня, наверное, можно. Слава богу, свидетелей моего падения нет.

Достаю из шкафа удобный шерстяной костюм, состоящий из юбки и свитера, и надеваю его вместе с чулками и мягкими туфлями, которые предпочитаю носить дома. Быть может, в будничной одежде мне удастся создать видимость нормальности и как следует обдумать создавшееся положение.

Не обращая внимания на царящий в квартире бардак, я направляюсь на кухню и совсем скоро устраиваюсь за своим рабочим столом с дымящейся чашкой чая – положив туда четыре кусочка сахара, ну прямо как Эркюль Пуаро, хотя он предпочитает кофе. Сделав глубокий вдох, в конце концов набираюсь мужества снова изучить записку. Что по ней заключила бы Гарриет Вэйн? Или лорд Питер Уимзи? Надо полагать, они начали бы с составления списка характерных особенностей – вот и я поступаю так же.

1. Послание написано от руки синими чернилами, что уже заслуживает внимания, ибо в ходу в основном черные. Синие стоят дороже, их сложнее раздобыть, а потому ими пользуются, как правило, люди состоятельные. Кроме того, поскольку синими чернилами ставится подпись на документах, они всегда под рукой у тех, кто часто подписывает договоры и тому подобное.

2. Послание с угрозой не напечатано, что тоже представляет интерес, поскольку этому могут быть два объяснения. Во-первых, на ленте пишущей машинки сохранились бы набитые слова. А во-вторых, пишущие машинки обычно используются в конторах, мало у кого они есть дома.

3. Бумага тонкая и дешевая, типичная для клерков или школьников, но определенно не для людей, занимающихся интеллектуальным трудом или принадлежащим к моему социальному кругу. С другой стороны, подобная бумага продается повсюду и приобрести ее очень легко.

4. Обратного адреса на конверте нет, но почтовый штемпель все же имеется. Белгравия – район проживания весьма зажиточных лондонцев. Причем это не финансовый центр, и он удален от Вестминстерского дворца, где проходят заседания парламента, и прочих правительственных зданий.

5. Дата на штемпеле – 14 апреля. В этот день мы отправились в Булонь, а накануне Королевы приехали в Оксфордшир к Айви. Можно предположить, что по пути туда за мной или за ними следили. Так же как и то, что на месте шпионили за кузиной, Джоном и мною.

Немного подумав, добавляю к списку еще один пункт. Он не имеет прямого отношения к письму с угрозой или конверту, в котором его прислали. Но отражает всю суть моих страхов:

6. Угрожает ли мне тот же самый человек, что и Мэй? Способен ли он применить физическое насилие по отношению к Джону и Айви?

Можно ли почерпнуть из этого списка что-нибудь новое? Сообщает ли он мне нечто такое, чего я еще не знаю? Едва ли. Разве что в очередной раз подтверждает народную мудрость: «Что посеешь, то и пожнешь». Какой же дурой я была, когда сунулась в «Страховое бюро Мэтерса». По глупости каким-то образом выдала на той встрече свою личность, и с тех пор Луис или один из его прихвостней постоянно следил за мной – незаметно сопровождал до моей квартиры, а затем до дома Айви, да и в Булони тоже. Получается, я поставила под удар и себя, и Джона, и Королев, и наше расследование.

Наряду с этим я понимаю также и еще кое-что. Подобного рода список, возможно, и выглядел бы многообещающе на станицах какого-нибудь детективного романа, но в реальности от него никакого толку нет. Изображать сыщика в литературном произведении и по-настоящему гоняться за преступниками во плоти – две совершенно разные вещи. Не исключено, кстати, что мы только внушили себе, будто добились прогресса в деле Мэй. И может, пора передать его профессионалам?

Внезапно раздается стук в дверь, и я так и подскакиваю на месте. Отвечать ни в коем случае нельзя. А вдруг это один из головорезов Луиса – то есть, конечно, если допустить, что таковые состоят у него на службе, – явился закончить работу, начатую неделей раньше? Нужно спрятаться на случай, если злоумышленник вышибет дверь. Но куда? Залезть под кровать? В шкаф? Даже звучит глупо – уж в эти-то места он первым делом и заглянет. Пожалуй, лучше всего вооружиться.

Я крадусь на кухню за ножом, и тут из-за двери доносится тихий женский голос:

– Дороти? Вы дома? Это я, Агата.

Голос как будто ее, и я отпираю дверь. В темном коридоре и вправду стоит моя подруга, в ее голубых глазах отражается тревога. Я веду гостью в комнату, и она обеспокоенно спрашивает:

– С вами все в порядке?

– Конечно, разве не похоже? – с наигранной беспечностью отзываюсь я, однако уже и сама понимаю, что подобная увертка не сработает.

– Дороти, мы вам с самого утра названивали. Днем Эмма даже отправила сюда курьера, но ему никто не открыл. Где вы были?

Я тяжело опускаюсь на диван и приглашаю Агату сесть рядом. Никак, из-под пальто Кристи, столь типичного для нее и ничем не примечательного, выглядывает подол шелкового платья? Уж не наведалась ли она по пути ко мне на званый ужин? Вообще-то, не слишком похоже на нашу писательницу-отшельницу, но, возможно, ее муж вернулся из Сирии раньше запланированного срока.

– Я была здесь, Агата, – отвечаю я. – Стыдно признаться, но я просто спала и ничего не слышала.

– Ах, всего лишь! – облегченно вздыхает Кристи. – Что ж, столь напряженное расследование неизбежно сказалось на всех нас. Но, признаться, мы страшно переволновались за вас, Дороти. Мы уж подумали, хм…

– Я представляю, что вы подумали, и мне очень жаль, что доставила вам беспокойство, – перебиваю я. – Я вовсе не хотела этого.

Она встает и окидывает взглядом мои домашние туфли.

– Теперь, когда я убедилась, что вы живы и здоровы, надевайте вечернее платье и подобающую обувь. Через полчаса мы встречаемся с остальными Королевами детектива в ресторане «Симпсонс-ин-зе-Стрэнд».

Как же я могу отправиться туда? После получения записки с угрозой совместный ужин в ресторане равносилен предупредительному выстрелу в сторону врага. По сути, это сигнал, что я продолжаю расследование. Что шантажом меня не пронять. Что мне плевать: пускай рассказывают всему миру о моем незаконнорожденном сыне.

Разумеется, так поступить я не могу.

Но как объяснить это Агате, не раскрывая своей тайны?

– Идемте же. Давайте, собирайтесь! – поторапливает меня подруга, но я не двигаюсь с места. – В чем дело, Дороти? Впервые вижу, чтобы вы лишились дара речи!

– Я… Боюсь, я больше не смогу принимать участие в расследовании.

– Прошу прощения? – Вид у Агаты крайне озадаченный.

– Я получила письмо с предупреждением… Дескать, если я буду и дальше продолжать искать убийцу Мэй, то горько об этом пожалею, – объясняю я, умалчивая о сути самой угрозы.

Лицо Кристи разом каменеет.

– Да как этот негодяй смеет! Ах, Дороти, почему же вы нам сразу не рассказали? Мы бы спрятали вас в каком-нибудь безопасном месте! А потом вчетвером выследили бы убийцу, отправили его за решетку, и тогда бы вам уже ничего не угрожало!

Прекрасный план, но вот сработал бы ли он? Если бы Королевы укрыли меня в жилище одной из них и продолжили поиски, удовлетворило бы это Луиса – или кто там меня шантажирует? Или же он все равно решил бы, будто я тайком помогаю подругам, и сделал мою тайну достоянием общественности? Об этом остается лишь гадать.

Бедный мой Джон. Он не заслуживает, чтобы его использовали в качестве пешки в этой ужасной игре. Однако ребенок Мэй тоже этого не заслуживал.

– Давайте обсудим все за ужином, – продолжает Агата, с теплой улыбкой сжимая мне плечо. – Дороти, вы не одна. Теперь у вас есть мы.

Ее чуткость и доброта надламывают меня. И как-то само собой получается, что при таком проявлении дружбы личина сильной и независимой женщины, которую мне приходилось изображать годами, порой очень долгими и наполненными одиночеством, вдруг спадает с меня. И я начинаю плакать. За последние несколько дней я пролила перед Королевами больше слез, чем за целое минувшее десятилетие.

– Дело ведь не только в угрозе, верно? – осведомляется Кристи, поглаживая меня по спине. Не поднимая на нее глаз, я отрицательно качаю головой. – И все же я так не думаю, Дороти. Вы и бровью не повели, когда вас при подозрительных обстоятельствах едва не сбила машина, так что сомневаюсь, будто какая-то угроза настолько вывела вас из равновесия.

Могу ли я доверить ей свою тайну? Но как иначе мне объяснить свое решение больше не участвовать в расследовании? Я разрываюсь между теплым дружеским участием Агаты и инстинктивным, ставшим уже моей второй натурой стремлением во что бы то ни стало защищать своего ребенка, скрывая его от всех. Наконец, положившись на интуицию, я встаю, подхожу к столу и достаю записку. Молча протягиваю ее подруге и снова усаживаюсь рядом, обхватив голову руками. Неимоверный стыд не позволяет мне смотреть, как она читает письмо шантажиста.

Через несколько бесконечных мгновений Агата берет меня за руку и, ласково улыбаясь, спрашивает:

– Это ведь Джон, да? Ваш сын, я имею в виду? – В голосе Кристи не различается ни потрясения, ни осуждения. И никакого бурного негодования.

Я изумленно поворачиваюсь к ней:

– Откуда вы знаете?

– Догадаться несложно. По тем взглядам, которые вы бросаете на него. По голосу, когда рассказываете о мальчике. Это материнская любовь к сыну, очевидная всякому, кто способен видеть. Так что теперь все встало на свои места.

Почти восемь лет я тщательно хранила в секрете само существование Джона. Восемь долгих лет, на протяжении которых мысли о сыне не оставляли меня, и мне приходилось постоянно отгонять их, чтобы у всех на виду вести жизнь бездетной писательницы. Восемь лет, на протяжении которых я носила на себе тяжкое бремя позора, притворяясь при этом уверенной и оптимистично настроенной, а при необходимости и высоконравственной дамой. И мягкосердечное принятие Агатой моего ребенка – того факта, что у меня есть внебрачный сын, – столь неожиданно, что мой тихий плач мгновенно перерастает в рыдания.

Обняв меня, Кристи шепчет:

– Ну же, ну же, милая подруга, успокойтесь, пожалуйста. Если вы настаиваете, то никто больше, кроме меня, вашу тайну не узнает. Но что-то мне подсказывает, что остальные Королевы воспримут эту новость так же, как и я.

– Вы и правда так думаете?

– Ну да. Вообще-то, я даже не удивлюсь, если кое-кто из них уже и сам догадался. Но разумеется, выбор всецело за вами. Рассказывать или нет. Продолжать расследование или не продолжать. Это ваша жизнь и жизнь вашего сына, и ничего важнее этого не существует.

– А как бы вы поступили на моем месте?

– Ах, Дороти, решение принимать вам, и только вам, – вздыхает она. – Но как человек, у которого имеются собственные тайны, и чей страшный позор был выставлен на всеобщее обозрение на первых полосах газет по всему миру, я знаю, что пережить можно все – и после этого даже вновь обрести счастье. Ради собственных детей мы делаем и будем делать все, что только в наших силах. – А затем, слегка усмехнувшись, Агата подначивает меня: – Да и как знать, может, благодаря скандалу вы прославитесь еще больше.