14 апреля 1931 года

Булонь-сюр-Мер, Франция

Ну кто бы мог подумать, что Королевы проявят подобную прыть? Практически одновременно все они бросаются к бумагам – даже Агата пытается схватить записи!

– Это то, что Мэй писала в сквере? – нетерпеливо выпаливает Марджери, протягивая руки. – Значит, она предчувствовала свою судьбу?

Я отшатываюсь от нее и от остальных подруг, от их нетерпеливых рук и лиц. И, переводя взгляд с одной женщины на другую, изумленно восклицаю:

– Дамы, дамы, да что это на вас такое нашло?!

Я напугана и расстроена. Всего лишь несколько дней назад я корила себя за собственную безрассудную импульсивность, и вот теперь стала свидетельницей сущего массового помешательства!

Женщины переглядываются, словно видя друг друга впервые. Словно потрясенные собственным поведением. Первой извиняется Агата, что совершенно не удивительно. Ее примеру следуют и остальные, и даже баронесса сконфуженно опускает глаза.

– Я понимаю, что всем нам не терпится прочесть записи Мэй, но вокзал едва ли подобающее место для добросовестного изучения документа, а уж особенно здесь, в Булони. Давайте доберемся до нашей гостиницы и там исследуем находку за закрытыми дверями.

«Да уж, выдуманные нами детективы так бы себя не повели», – приходит мне в голову. Озвучивать мысль вслух нет необходимости. Королевы и сами это прекрасно понимают.

Ответом мне служат их смущенные выражения лиц да поджатые губы. Мы забираем свой багаж из камеры хранения и выходим на улицу, уже сонную и погруженную в темноту. Два кафе на набережной ярко освещены огнями и полны посетителей, в остальном же портовый район пуст. Лишь бряцает такелаж, покачиваются пришвартованные суда, да горстка пассажиров покидает вокзал.

К счастью, несмотря на поздний час, на стоянке такси в надежде на клиентов стоит одинокая машина, и мы направляемся прямиком к ней. Не задает нетерпеливых вопросов Марджери, не обмениваются беззлобными колкостями Эмма и Найо, не бросает на меня мрачных взглядов Агата.

Длинный черный «рено» медленно подкатывает нам навстречу, и водитель осведомляется из приоткрытого окошка:

– Vous tous? Вы все вместе?

– Oui, да. Мы поместимся? – отвечаю я на французском, окидывая взглядом сиденье в задней части автомобиля и одиночное место рядом с водителем.

– Quatre derrière, un devant. Четверо сзади, одна спереди, – объясняет таксист, даже не удосуживаясь вынуть сигарету изо рта. На случай, если мы туго соображаем, он указывает четырьмя растопыренными пальцами на салон, а затем одним тычет на переднее пассажирское место.

Где мне садиться, я знаю. Одной, спереди. Сзади слишком много алчных рук.

– Рю де Берне, дом один. – Эмма, бронировавшая нам номера, называет с заднего сиденья адрес гостиницы.

Я устраиваюсь рядом с неразговорчивым водителем. После сцены на вокзале окутывающие его клубы дыма представляются мне вполне терпимыми.

Поездка вверх по холму, обратно в Старый город, проходит безмолвно. Однако молчание женщин объясняется не усталостью, но раскаянием. Впрочем, тишина разбивается подобно хрупкому стеклу, стоит лишь такси остановиться перед огромным каменным зданием, выглядящим словно часть замка. Мы выбираемся с багажом на тротуар, громко хлопая за собой дверцами, и я осматриваюсь по сторонам. Единственным признаком того, что в наши дни в этом строении обитают люди, являются две пробитые в стене лакированные лазурно-голубые двери. Громада здания сложена из неотесанных рыжевато-коричневых камней неправильной формы, красноречиво свидетельствующих о солидном возрасте сооружения.

Эмма распахивает голубую дверь с такой уверенностью, будто является владелицей заведения. Мы подхватываем сумки и чемоданы и следуем за ней внутрь. Стоящий за конторкой щеголеватый джентльмен в узком костюме темно-синего цвета выходит поприветствовать баронессу, едва лишь она представляется. Похоже, она произвела на него сильное впечатление: нечасто здесь бывают такие постояльцы.

Переговариваясь вне пределов нашей слышимости, Эмма и мужчина – полагаю, управляющий гостиницы – вступают в соседнее помещение, роскошно отделанный зал: стены выкрашены в кремово-желтый и украшены золоченой накладкой в стиле барокко; с расписанного фресками потолка свисает непропорционально большая хрустальная люстра. Множество столов, накрытых накрахмаленными белыми льняными скатертями и поблескивающих серебром и фарфором, подсказывает мне, что это ресторан при отеле. После тяжелого дня я ощущаю себя одетой прискорбно неподобающе и неопрятно, а потому очень надеюсь, что нам удастся помыться.

– Дамы, идемте! – машет нам баронесса. – Ресторан уже закрыт – как-никак, сегодня понедельник, – но месье Обер любезно согласился открыть его для нас, чтобы мы могли здесь уединиться.

– Великолепно! – восклицает Марджери.

– Да, Эмма, это просто замечательно, – отзываюсь и я тоже, в то время как остальные словно лишились дара речи. – Но может, сначала быстренько освежимся?

– Время не ждет, не так ли? – Вопрос Эммы, разумеется, риторический. – Месье Обер проследит, чтобы багаж доставили в отведенные нам номера. А мы пока поужинаем и займемся письмом.

Орци, которая при обычных обстоятельствах первая стала бы настаивать на необходимости переодеться к ужину, сейчас, судя по всему, возражений не потерпит. Ее стремление ознакомиться с последними словами Мэй превосходит все остальное, даже собственные манеры. Так что мы подобно утятам, спешащим за уткой, следуем за ней и месье Обером к столику возле камина, в котором уже пытается разжечь огонь светловолосая горничная.

Приносят меню, мы делаем заказы и совсем скоро уже держим в руках бокалы. После нескольких глотков бодрящего напитка, который из-за пустого желудка ударяет прямо в голову, я начинаю:

– Итак, все спокойны и готовы выслушать сообщение Мэй?

Подруги кивают, и на их лицах вновь появляется сконфуженное выражение. Но с меня уже довольно извинений. Мэй заслуживает скорбной сосредоточенности. И больше никаких жадных рук, как будто завещание девушки – лишь награда за победу в гонке, а не требующее бережного отношения достояние.

Осторожно достаю из сумочки письмо и надеваю очки для чтения.

«Какой же детский и неровный почерк у Мэй, – думаю я, опустив взгляд на первую фразу. – Или же она дрожала от страха, когда это писала?»